Раковый корпус

Александр Солженицын. Раковый корпус

—————————————————————
М., Новый мир, 1991, сс. 5-363
Источник: Проект Общий Текст
В фигурных скобках {} номер страницы.
———

Оглавление

Часть первая
1. Вообще не рак
2. Образование ума не прибавляет
3. ПчЈлка
4. Тревоги больных
5. Тревоги врачей
6. История анализа
7. Право лечить
8. Чем люди живы
9. Tumor cordis
10. Дети
11. Рак берЈзы
12. Все страсти возвращаются
13. И тени тоже
14. Правосудие
15. Каждому своЈ
16. Несуразности
17. Иссык-кульский корень
18. «И пусть у гробового входа…»
19. Скорость, близкая свету
20. Воспоминание о Прекрасном
21. Тени расходятся
Часть вторая
22. Река, впадающая в пески
23. Зачем жить плохо
24. Переливая кровь
25. Вега
26. Хорошее начинание
27. Что кому интересно
28. Всюду нечет
29. Слово жЈсткое, слово мягкое
30. Старый доктор
31. Идолы рынка
32. С оборота
33. Счастливый конец
34. Потяжелей немного
35. Первый день творения
36. И последний день

{5}

———
1

Раковый корпус носил и номер тринадцать. Павел Николаевич Русанов
никогда не был и не мог быть суеверен, но что-то опустилось в нЈм, когда в
направлении ему написали: «тринадцатый корпус». Вот уж ума не хватило
назвать тринадцатым какой-нибудь протечный или кишечный.
Однако во всей республике сейчас не могли ему помочь нигде, кроме этой
клиники.
— Но ведь у меня — не рак, доктор? У меня ведь — не рак? — с
надеждой спрашивал Павел Николаевич, слегка потрагивая на правой стороне шеи
свою злую опухоль, растущую почти по дням, а снаружи всЈ так же обтянутую
безобидной белой кожей.
— Да нет же, нет, конечно,— в десятый раз успокоила его доктор
Донцова, размашистым почерком исписывая страницы в истории болезни. Когда
она писала, она надевала очки — скруглЈнные четырЈхугольные, как только
прекращала писать — снимала их. Она была уже немолода, и вид у неЈ был
бледный, очень усталый.
Это было ещЈ на амбулаторном приЈме, несколько дней назад. Назначенные
в раковый даже на амбулаторный приЈм, больные уже не спали ночь. А Павлу
Николаевичу Донцова определила лечь и как можно быстрей.
Не сама только болезнь, не предусмотренная, не подготовленная,
налетевшая как шквал за две недели на беспечного счастливого человека,— но
не меньше болезни угнетало теперь Павла Николаевича то, что приходилось
ложиться в эту клинику на общих основаниях, как он лечился уже не помнил
когда. Стали звонить — Евгению СемЈновичу, и Шендяпину, и Ульмасбаеву, а те
в спою очередь звонили, выясняли возможности, и нет ли в этой клинике
спецпалаты или нельзя хоть временно организовать маленькую комнату как
спецпалату. Но по здешней тесноте не вышло ничего.
И единственное, о чем удалось договориться через главного врача — что
можно будет миновать приЈмный покой, общую баню и переодевалку.
И на их голубеньком «москвичике» Юра подвЈз отца и мать к самым
ступенькам Тринадцатого корпуса.
Несмотря на морозец, две женщины в застиранных бумазейных халатах
стояли на открытом каменном крыльце — Јжились, а стояли. {6}
Начиная с этих неопрятных халатов всЈ было здесь для Павла Николаевича
неприятно: слишком истЈртый ногами цементный пол крыльца; тусклые ручки
двери, захватанные руками больных; вестибюль ожидающих с облезлой краской
пола, высокой оливковой панелью стен (оливковый цвет так и казался грязным)
и большими рейчатыми скамьями, на которых не помещались и сидели на полу
приехавшие издалека больные — узбеки в стЈганых ватных халатах, старые
узбечки в белых платках, а молодые — в лиловых, красно-зелЈных, и все в
сапогах и в галошах. Один русский парень лежал, занимая целую скамейку, в
расстЈгнутом, до полу свешенном пальто, сам истощавший, а с животом опухшим
и непрерывно кричал от боли. И эти его вопли оглушили Павла Николаевича и
так задели, будто парень кричал не о себе, а о нЈм.
Павел Николаевич побледнел до губ, остановился и прошептал:
— Капа! Я здесь умру. Не надо. ВернЈмся.
Капитолина Матвеевна взяла его за руку твердо и сжала:
— Пашенька! Куда же мы вернЈмся?.. И что дальше?
— Ну, может быть, с Москвой ещЈ как-нибудь устроится… Капитолина
Матвеевна обратилась к мужу всей своей широкой головой, ещЈ уширенной
пышными медными стрижеными кудрями:
— Пашенька! Москва — это, может быть, ещЈ две недели, может быть не
удастся. Как можно ждать? Ведь каждое утро она больше!
Жена крепко сжимала его у кисти, передавая бодрость. В делах
гражданских и служебных Павел Николаевич был неуклонен и сам,— тем приятней
и спокойней было ему в делах семейных всегда полагаться на жену: всЈ важное
она решала быстро и верно.
А парень на скамейке раздирался-кричал!
— Может, врачи домой согласятся… Заплатим…— неуверенно отпирался
Павел Николаевич.
— Пасик! — внушала жена, страдая вместе с мужем,— ты знаешь, я сама
первая всегда за это: позвать человека и заплатить. Но мы же выяснили: эти
врачи не ходят, денег не берут. И у них аппаратура. Нельзя…
Павел Николаевич и сам понимал, что нельзя. Это он говорил только на
всякий случай.
По уговору с главврачом онкологического диспансера их должна была
ожидать старшая сестра в два часа дня вот здесь, у низа лестницы, по которой
сейчас осторожно спускался больной на костылях. Но, конечно, старшей сестры
на месте не было, и каморка еЈ под лестницей была на замочке.
— Ни с кем нельзя договориться! — вспыхнула Капитолина Матвеевна.—
За что им только зарплату платят!
Как была, объятая по плечам двумя чернобурками, Капитолина Матвеевна
пошла по коридору, где написано было: «В верхней одежде вход воспрещЈн». {7}
Павел Николаевич остался стоять в вестибюле. Боязливо, лЈгким наклоном
головы направо, он ощупывал свою опухоль между ключицей и челюстью. Такое
было впечатление, что за полчаса — с тех пор, как он дома в последний раз
посмотрел на неЈ в зеркало, окутывая кашне,— за эти полчаса она будто ещЈ
выросла. Павел Николаевич ощущал слабость и хотел бы сесть. Но скамьи
казались грязными и ещЈ надо было просить подвинуться какую-то бабу в платке
с сальным мешком на полу между ног. Даже издали как бы не достигал до Павла
Николаевича смрадный запах от этого мешка.
И когда только научится наше население ездить с чистыми аккуратными
чемоданами! (Впрочем, теперь, при опухоли, это уже было всЈ равно.)
Страдая от криков того парня и от всего, что видели глаза, и от всего,
что входило через нос, Русанов стоял, чуть прислонясь к выступу стены.
Снаружи вошЈл какой-то мужик, перед собой неся поллитровую банку с
наклейкой, почти полную жЈлтой жидкостью. Банку он нЈс не пряча, а гордо
приподняв, как кружку с пивом, выстоянную в очереди. Перед самым Павлом
Николаевичем, чуть не протягивая ему эту банку, мужик остановился, хотел
спросить, но посмотрел на котиковую шапку и отвернулся, ища дальше, к
больному на костылях:
— Милай! Куда это несть, а?
Безногий показал ему на дверь лаборатории.
Павла Николаевича просто тошнило.
Раскрылась опять наружная дверь — ив одном белом халате вошла сестра,
не миловидная, слишком долголицая. Она сразу заметила Павла Николаевича и
догадалась, и подошла к нему.
— Простите,— сказала она через запышку, румяная до цвета накрашенных
губ, так спешила.— Простите пожалуйста! Вы давно меня ждЈте? Там лекарства
привезли, я принимаю.
Павел Николаевич хотел ответить едко, но сдержался. Уж он рад был, что
ожидание кончилось. ПодошЈл, неся чемодан и сумку с продуктами, Юра — в
одном костюме, без шапки, как правил машиной — очень спокойный, с
покачивающимся высоким светлым чубом.
— ПойдЈмте! — вела старшая сестра к своей кладовке под лестницей.— Я
знаю, Низамутдин Бахрамович мне говорил, вы будете в своЈм белье и привезли
свою пижаму, только ещЈ не ношенную, правда?
— Из магазина.
— Это обязательно, иначе ведь нужна дезинфекция, вы понимаете? Вот
здесь вы переоденетесь.
Она отворила фанерную дверь и зажгла свет. В каморке со скошенным
потолком не было окна, а висело много графиков цветными карандашами.
Юра молча занЈс туда чемодан, вышел, а Павел Николаевич вошЈл
переодеваться. Старшая сестра рванулась куда-то ещЈ за это время сходить, но
тут подошла Капитолина Матвеевна: {8}
— Девушка, вы что, так торопитесь?
— Да н-немножко…
— Как вас зовут?
— Мита.
— Странное какое имя. Вы не русская?
— Немка…
— Вы нас ждать заставили.
— Простите пожалуйста. Я сейчас там принимаю…
— Так вот слушайте, Мита, я хочу, чтоб вы знали. Мой муж —
заслуженный человек, очень ценный работник. Его зовут Павел Николаевич.
— Павел Николаевич, хорошо, я запомню.
— Понимаете, он и вообще привык к уходу, а сейчас у него такая
серьЈзная болезнь. Нельзя ли около него устроить дежурство постоянной
сестры?
Озабоченное неспокойное лицо Миты ещЈ озаботилось. Она покачала
головой:
— У нас кроме операционных на шестьдесят человек три дежурных сестры
днЈм. А ночью две.
— Ну вот, видите! Тут умирать будешь, кричать — не подойдут.
— Почему вы так думаете? Ко всем подходят.
Ко «всем»!.. Если она говорила «ко всем», то что ей объяснять?
— К тому ж ваши сестры меняются?
— Да, по двенадцать часов.
— Ужасно это обезличенное лечение!.. Я бы сама с дочерью сидела
посменно! Я бы постоянную сиделку за свой счЈт пригласила,—мне говорят-и
это нельзя..?
— Я думаю, это невозможно. Так никто ещЈ не делал. Да там в палате и
стула негде поставить.
— Боже мой, воображаю, что это за палата! ЕщЈ надо посмотреть эту
палату! Сколько ж там коек?
— Девять. Да это хорошо, что сразу в палату. У нас новенькие лежат на
лестницах, в коридорах.
— Девушка, я буду всЈ-таки просить, вы знаете своих людей, вам легче
организовать. Договоритесь с сестрой или с санитаркой, чтобы к Павлу
Николаевичу было внимание не казЈнное…— она уже расщЈлкнула большой
чЈрный ридикюль и вытянула оттуда три пятидесятки.
Недалеко стоявший молчаливый сын отвернулся.
Мита отвела обе руки за спину.
— Нет, нет. Таких поручений…
— Но я же не вам даю! — совала ей в грудь растопыренные бумажки
Капитолина Матвеевна.— Но раз нельзя это сделать в законном порядке… Я
плачу за работу! А вас прошу только о любезности передать!
— Нет-нет,— холодела сестра.— У нас так не делают. Со скрипом двери
из каморки вышел Павел Николаевич в новенькой зелено-коричневой пижаме и
тЈплых комнатных туфлях с меховой оторочкой. На его почти безволосой голове
была новенькая {9} малиновая тюбетейка. Теперь, без зимнего воротника и
кашне, особенно грозно выглядела его опухоль в кулак на боку шеи. Он и
голову уже не держал ровно, а чуть набок.
Сын пошЈл собрать в чемодан всЈ снятое. Спрятав деньги в ридикюль, жена
с тревогой смотрела на мужа:
— Не замЈрзнешь ли ты?.. Надо было тЈплый халат тебе взять. Привезу.
Да, здесь же шарфик,— она вынула из его кармана.— Обмотай, чтоб не
простудить! — В чернобурках и в шубе она казалась втрое мощнее мужа.—
Теперь иди в палату, устраивайся. Разложи продукты, осмотрись, продумай, что
тебе нужно, я буду сидеть ждать. Спустишься, скажешь — к вечеру всЈ
привезу.
Она не теряла головы, она всегда всЈ предусматривала. Она была
настоящий товарищ по жизни. Павел Николаевич с благодарностью и страданием
посмотрел на неЈ, потом на сына.
— Ну, так значит едешь, Юра?
— Вечером поезд, папа,— подошЈл Юра. Он держался с отцом почтительно,
но, как всегда, порыва у него не было никакого, сейчас вот — порыва разлуки
с отцом, оставляемым в больнице. Он всЈ воспринимал погашение.
— Так, сынок. Значит, это первая серьЈзная командировка. Возьми сразу
правильный тон. Никакого благодушия! Тебя благодушие губит! Всегда помни,
что ты — не Юра Русанов, не частное лицо, ты — представитель за-ко-на,
понимаешь?
Понимал Юра или нет, но Павлу Николаевичу трудно было сейчас найти
более точные слова. Мита мялась и рвалась идти.
— Так я же подожду с мамой,— улыбался Юра.— Ты не прощайся, иди
пока, пап.
— Вы дойдЈте сами?-спросила Мита.
— Боже мой, человек еле стоит, неужели вы не можете довести его до
койки? Сумку донести!
Павел Николаевич сиротливо посмотрел на своих, отклонил поддерживающую
руку Миты и, крепко взявшись за перила, стал всходить. Сердце его забилось,
и ещЈ не от подъЈма совсем. Он всходил по ступенькам, как всходят на этот,
на как его… ну, вроде трибуны, чтобы там, наверху, отдать голову.
Старшая сестра, опережая, взбежала вверх с его сумкой, там что-то
крикнула Марии и ещЈ прежде, чем Павел Николаевич прошЈл первый марш, уже
сбегала по лестнице другою стороной и из корпуса вон, показывая Капитолине
Матвеевне, какая тут ждЈт еЈ мужа чуткость.
А Павел Николаевич медленно взошЈл на лестничную площадку — широкую и
глубокую — какие могут быть только в старинных зданиях. На этой серединной
площадке, ничуть не мешая движению, стояли две кровати с больными и ещЈ
тумбочки при них. Один больной был плох, изнурЈн и сосал кислородную
подушку.
Стараясь не смотреть на его безнадЈжное лицо, Русанов повернул и пошЈл
выше, глядя вверх. Но и в конце второго марша его не ждало ободрение. Там
стояла сестра Мария. Ни улыбки, ни {10} привета не излучало еЈ смуглое
иконописное лицо. Высокая, худая и плоская, она ждала его, как солдат, и
сразу же пошла верхним вестибюлем, показывая, куда. Отсюда было несколько
дверей, и только их не загораживая, ещЈ стояли кровати с больными. В
безоконном завороте под постоянно горящей настольной лампой стоял письменный
столик сестры, еЈ же процедурный столик, а рядом висел настенный шкаф, с
матовым стеклом и красным крестом. Мимо этих столиков, ещЈ мимо кровати, и
Мария указала длинной сухой рукой:
— Вторая от окна.
И уже торопилась уйти — неприятная черта общей больницы, не постоит,
не поговорит.
Створки двери в палату были постоянно распахнуты, и всЈ же, переходя
порог, Павел Николаевич ощутил влажно-спЈртый смешанный, отчасти
лекарственный запах — мучительный при его чуткости к запахам.
Койки стояли поперЈк стен тесно, с узкими проходами по ширине тумбочек,
и средний проход вдоль комнаты тоже был двоим разминуться.
В этом проходе стоял коренастый широкоплечий больной в розовополосчатой
пижаме. Толсто и туго была обмотана бинтами вся его шея — высоко, почти под
мочки ушей. Белое сжимающее кольцо бинтов не оставляло ему свободы двигать
тяжЈлой тупой головой, буро заросшей.
Этот больной хрипло рассказывал другим, слушавшим с коек. При входе
Русанова он повернулся к нему всем корпусом, с которым наглухо сливалась
голова, посмотрел без участия и сказал:
— А вот — ещЈ один рачок.
Павел Николаевич не счЈл нужным ответить на эту фамильярность. Он
чувствовал, что и вся комната сейчас смотрит на него, но ему не хотелось
ответно оглядывать этих случайных людей и даже здороваться с ними. Он лишь
отодвигающим движением повЈл рукой в воздухе, указывая бурому больному
посторониться. Тот пропустил Павла Николаевича и опять так же всем корпусом
с приклЈпанной головой повернулся вослед.
— Слышь, браток, у тебя рак — чего? — спросил он нечистым голосом.
Павла Николаевича, уже дошедшего до своей койки, как заскоблило от
этого вопроса. Он поднял глаза на нахала, стараясь не выйти из себя (но
всЈ-таки плечи его дЈрнулись), и сказал с достоинством:
— Ни чего. У меня вообще не рак.
Бурый просопел и присудил на всю комнату:
— Ну, и дурак! Если б не рак — разве б сюда положили?

{11}

———
2

В этот первый же вечер в палате за несколько часов Павлу Николаевичу
стало жутко.
ТвЈрдый комок опухоли — неожиданной, ненужной, бессмысленной, никому
не полезной, притащил его сюда, как крючок тащит рыбу, и бросил на эту
железную койку — узкую, жалкую, со скрипящей сеткой, со скудным матрасиком.
Стоило только переодеться под лестницей, проститься с родными и подняться в
эту палату — как захлопнулась вся прежняя жизнь, а здесь выперла такая
мерзкая, что от неЈ ещЈ жутче стало, чем от самой опухоли. Уже не выбрать
было приятного, успокаивающего, на что смотреть, а надо было смотреть на
восемь пришибленных существ, теперь ему как бы равных,— восемь больных в
бело-розовых, сильно уже слинявших и поношенных пижамках, где залатанных,
где надорванных, почти всем не по мерке. И уже не выбрать было, что слушать,
а надо было слушать нудные разговоры этих сбродных людей, совсем не
касавшиеся Павла Николаевича и не интересные ему. Он охотно приказал бы им
замолчать, и особенно этому надоедному буроволосому с бинтовым охватом по
шее и защемлЈнной головой — его просто Ефремом все звали, хотя был он не
молод.
Но Ефрем никак не усмирялся, не ложился и из палаты никуда не уходил, а
неспокойно похаживал средним проходом вдоль комнаты. Иногда он взмарщивался,
перекашивался лицом, как от укола, брался за голову. Потом опять ходил. И,
походив так, останавливался именно у кровати Русанова, переклонялся к нему
через спинку всей своей негнущейся верхней половиной, выставлял широкое
конопатое хмурое лицо и внушал:
— Теперь всЈ, профессор. Домой не вернЈшься, понятно? В палате было
очень тепло, Павел Николаевич лежал сверх одеяла в пижаме и тюбетейке. Он
поправил очки с золочЈным ободочком, посмотрел на Ефрема строго, как умел
смотреть, и ответил:
— Я не понимаю, товарищ, чего вы от меня хотите? И зачем вы меня
запугиваете? Я ведь вам вопросов не задаю. Ефрем только фыркнул злобно:
— Да уж задавай-не задавай, а домой не вернЈшься. Очки вон ,можешь
вернуть. Пижаму новую.
Сказав такую грубость, он выпрямил неповоротливое туловище и опять
зашагал по проходу, нелЈгкая его несла.
Павел Николаевич мог, конечно, оборвать его и поставить на место, но
для этого он не находил в себе обычной воли: она упала и от слов обмотанного
чЈрта ещЈ опускалась. Нужна была поддержка, а его в яму сталкивали. В
несколько часов Русанов как потерял всЈ положение своЈ, заслуги, планы на
будущее — и стал семью десятками килограммов тЈплого белого тела, не
знающего своего завтра.
Наверно, тоска отразилась на его лице, потому что в одну из следующих
проходок Ефрем, став напротив, сказал уже миролюбно: {12}
— Если и попадЈшь домой — не надолго, а-апять сюда. Рак людей любит.
Кого рак клешнЈй схватит — то уж до смерти.
Не было сил Павла Николаевича возражать — и Ефрем опять занялся
ходить. Да и кому было в комнате его осадить! — все лежали какие-то
прибитые или нерусские. По той стене, где из-за печного выступа помещалось
только четыре койки, одна койка — прямо против русановской, ноги к ногам
через проход, была Ефремова, а на трЈх остальных совсем были юнцы:
простоватый смуглявый хлопец у печки, молодой узбек с костылЈм, а у окна —
худой, как глист, и скрюченный на своей койке пожелтевший стонущий парень. В
этом же ряду, где был Павел Николаевич, налево лежали два нацмена, потом у
двери русский пацан, рослый, стриженный под машинку, сидел читал,— а по
другую руку на последней приоконной койке тоже сидел будто русский, но не
обрадуешься такому соседству: морда у него была бандитская. Так он выглядел,
наверно, от шрама (начинался шрам близ угла рта и переходил по низу левой
щеки почти на шею); а может быть от непричЈсанных дыбливых чЈрных волос,
торчавших и вверх и вбок; а может вообще от грубого жЈсткого выражения.
Бандюга этот туда же тянулся к культуре — дочитывал книгу.
Уже горел свет — две ярких лампы с потолка. За окнами стемнело. Ждали
ужина.
— Вот тут старик есть один,— не унимался Ефрем,— он внизу лежит,
операция ему завтра. Так ему ещЈ в сорок втором году рачок маленький
вырезали и сказали — пустяки, иди гуляй. Понял? — Ефрем говорил будто
бойко, а голос был такой, как самого бы резали.— Тринадцать лет прошло, он
и забыл про этот диспансер, водку пил, баб трепал — нотный старик, увидишь.
А сейчас рачище у него та-кой вырос! — Ефрем даже чмокнул от
удовольствия,— прямо со стола да как бы не в морг.
— Ну хорошо, довольно этих мрачных предсказаний! — отмахнулся и
отвернулся Павел Николаевич и не узнал своего голоса: так неавторитетно, так
жалобно он прозвучал.
А все молчали. ЕщЈ нудьги нагонял этот исхудалый, всЈ вертящийся парень
у окна в том ряду. Он сидел — не сидел, лежал — не лежал, скрючился,
подобрав коленки к груди и, никак не находя удобнее, перевалился головой уже
не к подушке, а к изножью кровати. Он тихо-тихо стонал, гримасами и
подЈргиваниями выражая, как ему больно.
Павел Николаевич отвернулся и от него, спустил ноги в шлЈпанцы и стал
бессмысленно инспектировать свою тумбочку, открывая и закрывая то дверцу,
где были густо сложены у него продукты, то верхний ящичек, где легли
туалетные принадлежности и электробритва.
А Ефрем всЈ ходил, сложив руки в замок перед грудью, иногда вздрагивал
от уколов, и гудел своЈ как припев, как по покойнику:
— Так что — сикиверное наше дело… очень сикиверное…
ЛЈгкий хлопок раздался за спиной Павла Николаевича. Он обернулся туда
осторожно, потому что каждое шевеление шеи {13} отдавалось болью, и увидел,
что это его сосед, полубандит, хлопнул коркой прочтЈнной книги и вертел еЈ в
своих больших шершавых руках. Наискось по тЈмно-синему переплЈту и такая же
по корешку шла тиснЈнная золотом и уже потускневшая роспись писателя. Чья
это роспись, Павел Николаевич не разобрал, а спрашивать у такого типа не
хотелось. Он придумал соседу прозвище — Оглоед. Очень подходило.
Оглоед угрюмыми глазищами смотрел на книгу и объявил беззастенчиво
громко на всю комнату:
— Если б не ДЈмка эту книгу в шкафу выбирал, так поверить бы нельзя,
что нам еЈ не подкинули.
— Чего — ДЈмка? Какую книгу? — отозвался пацан от двери, читая своЈ.
— По всему городу шарь — пожалуй, нарочно такой не найдЈшь.— Оглоед
смотрел в широкий тупой затылок Ефрема (давно не стриженные от неудобства
его волосы налезали на повязку), потом в напряжЈнное лицо.— Ефрем! Хватит
скулить. Возьми-ка вот книжку почитай.
Ефрем остановился как бык, посмотрел мутно.
— А зачем — читать? Зачем, как все подохнем скоро? Оглоед шевельнул
шрамом:
— Вот потому и торопись, что скоро подохнем. На, на. Он уже протягивал
книгу Ефрему, но тот не шагнул:
— Много тут читать. Не хочу.
— Да ты неграмотный, что ли? — не очень-то и уговаривал Оглоед.
— Я — даже очень грамотный. Где мне нужно — я очень грамотный.
Оглоед пошарил за карандашом на подоконнике, открыл книгу сзади и,
просматривая, кое-где поставил точки.
— Не бойсь,— бормотнул он,— тут рассказишки маленькие. Вот эти
несколько — попробуй. Да надоел больно, скулишь. Почитай.
— А Ефрем ничего не боется! — Он взял книгу и перешвырнул к себе на
койку.
На одном костыле прохромал из двери молодой узбек Ахма-джан — один
весЈлый в комнате. Объявил:
— Ложки к бою!
И смуглявый у печки оживился:
— Вечерю несут, хлопцы!
Показалась раздатчица в белом халате, держа поднос выше плеча. Она
перевела его перед себя и стала обходить койки. Все, кроме измученного парня
у окна, зашевелились и разбирали тарелки. На каждого в палате приходилась
тумбочка, и только у пацана Демки не было своей, а пополам с ширококостым
казахом, у которого распух над губою неперебинтованный безобразный
темно-бурый струп.
Не говоря о том, что Павлу Николаевичу и вообще сейчас было не до еды,
даже до своей домашней, но один вид этого ужина — {14} прямоугольной
резиновой манной бабки с желейным жЈлтым соусом и этой нечистой серой
алюминиевой ложки с дважды перекрученным стеблом,—только ещЈ раз горько
напомнил ему, куда он попал и какую, может быть, сделал ошибку, согласясь на
эту клинику.
А все, кроме стонущего парня, дружно принялись есть. Павел Николаевич
не взял тарелку в руки, а постучал ноготком по еЈ ребру, оглядываясь кому б
еЈ отдать. Одни сидели к нему боком, другие спиной, а тот хлопец у двери как
раз видел его.
— Тебя как зовут? — спросил Павел Николаевич, не напрягая голоса (тот
должен был сам услышать).
Стучали ложки, но хлопец понял, что обращаются к нему, и ответил
готовно:
— Прошка… той, э-э-э… Прокофий СемЈныч.
— Возьми.
— Та що ж, можно…— Прошка подошЈл, взял тарелку, кивнул благодарно.
А Павел Николаевич, ощущая жЈсткий комок опухоли под челюстью, вдруг
сообразил, что ведь он здесь был не из лЈгких. Изо всех девяти только один
был перевязан — Ефрем, и в таком месте как раз, где могли порезать и Павла
Николаевича. И только у одного были сильные боли. И только у того здорового
казаха через койку — темно-багровый струп. И вот — костыль у молодого
узбека, да и то он лишь чуть на него приступал. А у остальных вовсе не было
заметно снаружи никакой опухоли, никакого безобразия, они выглядели как
здоровые люди. Особенно — Прошка, он был румян, как будто в доме отдыха, а
не в больнице, и с большим аппетитом вылизывал сейчас тарелку. У Оглоеда
хоть была серизна в лице, но двигался он свободно, разговаривал развязно, а
на бабку так накинулся, что мелькнуло у Павла Николаевича — не симулянт ли
он, пристроился на государственных харчах, благо в нашей стране больных
кормят бесплатно.
А у Павла Николаевича сгусток опухоли поддавливал под голову, мешал
поворачиваться, рос по часам — но врачи здесь не считали часов: от самого
обеда и до ужина никто не смотрел Русанова и никакое лечение не было
применено. А ведь доктор Донцова заманила его сюда именно экстренным
лечением. Значит, она совершенно безответственна и преступно-халатна.
Русанов же поверил ей и терял золотое время в этой тесной затхлой нечистой
палате вместо того, чтобы созваниваться с Москвой и лететь туда.
И это сознание делаемой ошибки, обидного промедления, наложенное на его
тоску от опухоли, так защемило сердце Павла Николаевича, что непереносимо
было ему слышать что-нибудь, начиная с этого стука ложек по тарелкам, и
видеть эти железные кровати, грубые одеяла, стены, лампы, людей. Ощущение
было, что он попал в западню и до утра нельзя сделать никакого решительного
шага.
Глубоко несчастный, он лЈг и своим домашним полотенцем закрыл глаза от
света и ото всего. Чтоб отвлечься, он стал перебирать {15} дом, семью, чем
они там могут сейчас заниматься. Юра уже в поезде. Его первая практическая
инспекция. Очень важно правильно себя показать. Но Юра — не напористый,
растяпа он, как бы не опозорился. Авиета — в Москве, на каникулах. Немножко
развлечься, по театрам побегать, а главное — с целью деловой:
присмотреться, как и что, может быть завязать связи, ведь пятый курс, надо
правильно сориентироваться в жизни. Авиета будет толковая журналистка, очень
деловая и, конечно, ей надо перебираться в Москву, здесь ей будет тесно. Она
такая умница и такая талантливая, как никто в семье — опыта у неЈ
недостаточно, но как же она всЈ налету схватывает! Лаврик — немножко
шалопай. учится так себе, но в спорте — просто талант, уже ездил на
соревнования в Ригу, там жил в гостинице, как взрослый. Он уже и машину
гоняет. Теперь при Досаафе занимается на получение прав. Во второй четверти
схватил две двойки, надо выправлять. А Майка сейчас уже наверное дома, на
пианино играет (до неЈ в семье никто не играл). А в коридоре лежит Джульбарс
на коврике. Последний год Павел Николаевич пристрастился сам его по утрам
выводить, это и себе полезно. Теперь будет Лаврик выводить. Он любит —
притравит немножко на прохожего, а потом: вы не пугайтесь, я его держу!
Но вся дружная образцовая семья Русановых, вся их налаженная жизнь,
безупречная квартира — всЈ это за несколько дней отделилось от него и
оказалось п о т у с т о р о н у опухоли. Они живут и будут жить, как бы ни
кончилось с отцом. Как бы они теперь ни волновались, ни заботились, ни
плакали — опухоль задвигала его как стена, и по эту сторону оставался он
один.
Мысли о доме не помогли, и Павел Николаевич постарался отвлечься
государственными мыслями. В субботу должна открыться сессия Верховного
Совета Союза. Ничего крупного как будто не ожидается, утвердят бюджет. Когда
сегодня он уезжал из дому в больницу, начали передавать по радио большой
доклад о тяжЈлой промышленности. А здесь, в палате, даже радио нет, и в
коридоре нет, хорошенькое дело! Надо хоть обеспечить «Правду» без перебоя.
Сегодня — о тяжЈлой промышленности, а вчера — постановление об увеличении
производства продуктов животноводства. Да! Очень энергично развивается
экономическая жизнь и предстоят, конечно, крупные преобразования разных
государственных и хозяйственных организаций.
И Павлу Николаевичу стало представляться, какие именно могут произойти
реорганизации в масштабах республики и области. Эти реорганизации всегда
празднично волновали, на время отвлекали от будней работы, работники
созванивались, встречались и обсуждали возможности. И в какую бы сторону
реорганизации ни происходили, иногда в противоположные, никого никогда, в
том числе и Павла Николаевича, не понижали, а только всегда повышали.
Но и этими мыслями не отвлЈкся он и не оживился. Кольнуло под шеей — и
опухоль, глухая, бесчувственная, вдвинулась и {16} заслонила весь мир. И
опять: бюджет, тяжЈлая промышленность, животноводство и реорганизации — всЈ
это осталось по т у сторону опухоли. А по эту — Павел Николаевич Русанов.
Один.
В палате раздался приятный женский голосок. Хотя сегодня ничто не могло
быть приятно Павлу Николаевичу, но этот голосок был просто лакомый:
— Температурку померим! — будто она обещала раздавать конфеты.
Русанов стянул полотенце с лица, чуть приподнялся и надел очки. Счастье
какое! — это была уже не та унылая чЈрная Мария, а плотненькая подобранная
и не в косынке углом, а в шапочке на золотистых волосах, как носили доктора.
— Азовкин! А, Азовкин! — весело окликала она молодого человека у
окна, стоя над его койкой. Он лежал ещЈ странней прежнего — наискось
кровати, ничком, с подушкой под животом, упершись подбородком в матрас, как
кладЈт голову собака, и смотрел в прутья кровати, отчего получался как в
клетке. По его обтянутому лицу переходили тени внутренних болей. Рука
свисала до полу.
— Ну, подберитесь! — стыдила сестра.— Силы у вас есть. Возьмите
термометр сами.
Он еле поднял руку от пола, как ведро из колодца, взял термометр. Так
был он обессилен и так углубился в боль, что нельзя было поверить, что ему
лет семнадцать, не больше.
— Зоя! — попросил он стонуще.— Дайте мне грелку.
— Вы — враг сам себе,— строго сказала Зоя.— Вам давали грелку, но
вы ее клали не на укол, а на живот.
— Но мне так легчает,— страдальчески настаивал он.
— Вы себе опухоль так отращиваете, вам объясняли. В онкологическом
вообще грелки не положены, для вас специально доставали.
— Ну, я тогда колоть не дам.
Но Зоя уже не слушала и, постукивая пальчиком по пустой кровати
Оглоеда, спросила:
— А где Костоглотов?
(Ну надо же! — как Павел Николаевич верно схватил! Костог-глод —
Оглоед — точно!)
— Курить пошЈл,— отозвался ДЈмка от двери. Он всЈ читал.
— Он у меня докурится! — проворчала Зоя.
Какие же славные бывают девушки! Павел Николаевич с удовольствием
смотрел на еЈ тугую затянутую кругловатость и чуть на выкате глаза —
смотрел с бескорыстным уже любованием и чувствовал, что смягчается.
Улыбаясь, она протянула ему термометр. Она стояла как раз со стороны
опухоли, но ни бровью не дала ронять, что ужасается или не видела таких
никогда.
— А мне никакого лечения не прописано? — спросил Русанов.
— Пока нет,— извинилась она улыбкой.
— Но почему же? Где врачи?
— У них рабочий день кончился. {17}
На Зою нельзя было сердиться, но кто-то же был виноват, что Русанова не
лечили! И надо было действовать! Русанов презирал бездействие и слякотные
характеры. И когда Зоя пришла отбирать термометры, он спросил:
— А где у вас городской телефон? Как мне пройти? В конце концов можно
было сейчас решиться и позвонить товарищу Остапенко! Простая мысль о
телефоне вернула Павлу Николаевичу его привычный мир. И мужество. И он
почувствовал себя снова борцом.
— Тридцать семь,— сказала Зоя с улыбкой и на новой температурной
карточке, повешенной в изножье его кровати, поставила первую точку
графика.— Телефон — в регистратуре. Но вы сейчас туда не пройдЈте. Это —
с другого парадного.
— Позвольте, девушка! — Павел Николаевич приподнялся и построжел.—
Как может в клинике не быть телефона? Ну, а если сейчас что-нибудь случится?
Вот со мной, например.
— Побежим — позвоним,— не испугалась Зоя.
— Ну, а если буран, дождь проливной? Зоя уже перешла к соседу, старому
узбеку, и продолжала его график.
— ДнЈм и прямо ходим, а сейчас заперто.
Приятная-приятная, а дерзкая: не дослушав, уже перешла к казаху.
Невольно повышая голос ей вослед, Павел Николаевич воскликнул:
— Так должен быть другой телефон! Не может быть, чтоб не было!
— Он есть,— ответила Зоя из присядки у кровати казаха.— Но в
кабинете главврача.
— Ну, так в чЈм дело?
— ДЈма… Тридцать шесть и восемь… А кабинет заперт, Низамутдин
Бахрамович не любит…
И ушла.
В этом была логика. Конечно, неприятно, чтобы без тебя ходили в твой
кабинет. Но в больнице как-то же надо придумать…
На мгновение болтнулся проводок к миру внешнему — и оборвался. И опять
весь мир закрыла опухоль величиной с кулак, подставленный под челюсть.
Павел Николаевич достал зеркальце и посмотрел. Ух, как же еЈ разносило!
Посторонними глазами и то страшно на неЈ взглянуть — а своими?! Ведь такого
не бывает! Вот кругом ни у кого же нет! Да за сорок пять лет жизни Павел
Николаевич ни у кого не видел такого уродства!..
Не стал уж он определять — ещЈ выросла или нет, спрятал зеркало да из
тумбочки немного достал-пожевал.
Двух самых грубых — Ефрема и Оглоеда, в палате не было, ушли. Азовкин
у окна ещЈ по-новому извернулся, но не стонал. Остальные вели себя тихо,
слышалось перелистывание страниц, некоторые легли спать. Оставалось и
Русанову заснуть. Скоротать ночь, не думать — а уж утром дать взбучку
врачам. {18}
И он разделся, лЈг под одеяло, накрыл голову полотенцем и попробовал
заснуть.
Но в тишине особенно стало слышно и раздражало, как где-то шепчут и
шепчут — и даже прямо в ухо Павлу Николаевичу. Он не выдержал, сорвал
полотенце с лица, приподнялся, стараясь не сделать больно шее, и обнаружил,
что это шепчет его сосед узбек — высохший, худенький, почти коричневый
старик с клинышком маленькой чЈрной бородки и в коричневой же потЈртой
тюбетейке.
Он лежал на спине, заложив руки за голову, смотрел в потолок и шептал
— молитвы, что ли, старый дурак?
— Э! аксакал! — погрозил ему пальцем Русанов.— Перестань! Мешаешь!
Аксакал смолк. Опять Русанов лЈг и накрылся полотенцем. Но уснуть всЈ
равно не мог. Теперь он понял, что успокоиться ему мешает режущий свет двух
подпотолочных ламп — не матовых и плохо закрытых абажурами. Даже через
полотенце ощущался этот свет. Павел Николаевич крякнул, опять на руках
приподнялся от подушки, ладя, чтоб не кольнула опухоль.
Прошка стоял у своей кровати близ выключателя и начинал раздеваться.
— Молодой человек! Потушите-ка свет! — распорядился Павел Николаевич.
— Та ще… лекарства нэ принэсли…— замялся Прошка, но приподнял
руку к выключателю.
— Что значит — «потушите»? — зарычал сзади Русанова Оглоед.—
Укоротитесь, вы тут не один.
Павел Николаевич сел как следует, надел очки и, поберегая опухоль,
визжа сеткой, обернулся:
— А вы п о в е ж л и в е й можете разговаривать?
Грубиян скорчил кривоватую рожу и ответил низким голосом:
— Не оттягивайте, я не у вас в аппарате. Павел Николаевич метнул в
него сжигающим взглядом, но на Оглоеда это не подействовало ничуть.
— Хорошо, а зачем нужен свет? — вступил Русанов в мирные переговоры.
— В заднем проходе ковырять,— сгрубил Костоглотов. Павлу Николаевичу
стало трудно дышать, хотя, кажется, уж он обдышался в палате. Этого нахала
надо было в двадцать минут выписать из больницы и отправить на работу! Но в
руках не было никаких конкретных мер воздействия.
— Так если почитать или что другое — можно выйти в коридор,—
справедливо указал Павел Николаевич.— Почему вы присваиваете себе право
решать за всех? Тут — разные больные, и надо делать различия…
— Сделают,— оклычился тот.— Вам некролог напишут, член с такого-то
года, а нас — ногами вперЈд.
Такого необузданного неподчинения, такого неконтролируемого своеволия
Павел Николаевич никогда не встречал, не помнил. {19}
И он даже терялся — что можно противопоставить? Не жаловаться же этой
девчЈнке. Приходилось пока самым достойным образом прекратить разговор.
Павел Николаевич снял очки, осторожно лЈг и накрылся полотенцем.
Его разрывало от негодования и тоски, что он поддался и лЈг в эту
клинику. Но не поздно будет завтра же и выписаться.
На часах его было начало девятого. Что ж, он решил теперь всЈ терпеть.
Когда-нибудь же они успокоятся.
Но опять началась ходьба и тряска между кроватями — это, конечно,
Ефрем вернулся. Старые половицы комнаты отзывались на его шаги и
передавались Русанову через койку и подушку. Но уж решил Павел Николаевич
замечания ему не делать, терпеть.
Сколько ещЈ в нашем населении неискоренЈнного хамства! И как его с этим
грузом вести в новое общество!
Бесконечно тянулся вечер! Начала приходить сестра — один раз, второй,
третий, четвЈртый, одному несла микстуру, другому порошок, третьего и
четвЈртого колола. Азовкин вскрикивал при уколе, опять клянчил грелку, чтоб
рассасывалось. Ефрем продолжал топать туда-сюда, не находил покоя. Ахмаджан
разговаривал с Прошкой, и каждый со своей кровати. Как будто все только
сейчас и оживали по-настоящему, как будто ничто их не заботило и нечего было
лечить. Даже ДЈмка не ложился спать, а пришЈл и сел на койку Костоглотова, и
тут, над самым ухом Павла Николаевича, они бубнили.
— Побольше стараюсь читать,— говорил ДЈмка,— пока время есть. В
университет поступить охота.
— Это хорошо. Только учти: образование ума не прибавляет. (Чему учит
ребЈнка, Оглоед!)
— Как не прибавляет?!
— Так вот.
— А что ж прибавляет?
— Ж-жизнь.
ДЈмка помолчал, ответил:
— Я не согласен.
— У нас в части комиссар такой был, Пашкин, он всегда говорил:
образование ума не прибавляет. И звание — не прибавляет. Иному добавят
звЈздочку, он думает — и ума добавилось. Нет.
— Так что ж тогда — учиться не надо? Я не согласен.
— Почему не надо? Учись. Только для себя помни, что ум — не в этом.
— А в чЈм же ум?
— В чЈм ум? Глазам своим верь, а ушам не верь. На какой же ты
факультет хочешь?
— Да вот не решил. На исторический хочется, и на литературный хочется.
— А на технический?
— Не-а.
— Странно. Это в наше время так было. А сейчас ребята все технику
любят. А ты — нет? {20}
— Меня… общественная жизнь очень разжигает.
— Общественная?.. Ох, ДЈмка, с техникой — спокойней жить. Учись лучше
приЈмники собирать.
— А чего мне — покойней!.. Сейчас вот если месяца два тут полежу —
надо за девятый класс подогнать, за второе полугодие.
— А учебники?
— Да два у меня есть. Стереометрия очень трудная.
— Стереометрия?! А ну, тащи сюда! Слышно было, как пацан пошЈл и
вернулся.
— Так, так, так… Стереометрия КиселЈва, старушка… Та же самая…
Прямая и плоскость, параллельные между собой… Если прямая параллельна
какой-нибудь прямой, расположенной в плоскости, то она параллельна и самой
плоскости… ЧЈрт возьми, вот книжечка, ДЈмка! Вот так бы все писали!
Толщины никакой, да? А сколько тут напихано!
— Полтора года по ней учат.
— И я по ней учился. Здорово знал!
— А когда?
— Сейчас тебе скажу. Тоже вот так девятый класс, со второго
полугодия… значит, в тридцать седьмом и в тридцать восьмом. Чудно в руках
держать. Я геометрию больше всего любил.
— А потом?
— Что потом?
— После школы.
— После школы я на замечательное отделение поступил — геофизическое.
— Это где?
— Там же, в Ленинграде.
— И что?
— Первый курс кончил, а в сентябре тридцать девятого вышел указ брать
в армию с девятнадцати, и меня загребли.
— А потом?
— Потом действительную служил.
— А потом?
— А потом — не знаешь, что было? Война?
— Вы-офицер были?
— Не, сержант.
— А почему?
— А потому что если все в генералы пойдут, некому будет войну
выигрывать… Если плоскость проходит через прямую, параллельную другой
плоскости, и пересекает эту плоскость, то линия пересечения… Слушай,
ДЈмка! Давай я с тобой каждый день буду стереометрией заниматься? Ох,
двинем! Хочешь?
— Хочу.
(Этого ещЈ не хватало, над ухом.)
— Буду уроки тебе задавать.
— Задавай.
— А то, правда, время пропадает. Прямо сейчас и начнЈм. РазберЈм вот
эти три аксиомы. Аксиомы эти, учти, на вид простенькие, {21} но они потом в
каждой теореме скрытно будут содержаться, и ты должен видеть — где. Вот
первая: если две точки прямой принадлежат плоскости, то и каждая точка этой
прямой принадлежит ей. В чЈм тут смысл? Вот пусть эта книжка будет
плоскость, а карандаш — прямая, так? Теперь попробуй расположить…
Заладили и долго ещЈ гудели об аксиомах и следствиях. Но Павел
Николаевич решил терпеть, демонстративно повЈрнутый к ним спиной. Наконец,
замолчали и разошлись. С двойным снотворным заснул и умолк Азовкин. Так тут
начал кашлять аксакал, к которому Павел Николаевич повернут был лицом. И
свет уже потушили, а он, проклятый, кашлял и кашлял, да так противно,
подолгу, со свистом, что, казалось, задохнЈтся.
Повернулся Павел Николаевич спиной и к нему. Он снял полотенце с
головы, но настоящей темноты всЈ равно не было: падал свет из коридора, там
слышался шум, хождение, гремели плевательницами и вЈдрами.
Не спалось. Давила опухоль. Такая счастливая, такая полезная жизнь была
на обрыве. Было очень жалко себя. Одного маленького толчка не хватало, чтоб
выступили слезы.
И толчок этот не упустил добавить Ефрем. Он и в темноте не унялся и
рассказывал Ахмаджану по соседству идиотскую сказку:
— А зачем человеку жить сто лет? И не надо. Это дело было вот как.
Раздавал, ну, Аллах жизнь и всем зверям давал по пятьдесят лет, хватит. А
человек пришЈл последний, и у Аллаха осталось только двадцать пять.
— Четвертная, значит? — спросил Ахмаджан.
— Ну да. И стал обижаться человек: мало! Аллах говорит: хватит. А
человек: мало! Ну, тогда, мол, пойди сам спроси, может у кого лишнее,
отдаст. ПошЈл человек, встречает лошадь. «Слушай,— говорит,— мне жизни
мало. Уступи от себя.» — «Ну, на, возьми двадцать пять.» ПошЈл дальше,
навстречу собака. «Слушай, собака, уступи жизни!» «Да возьми двадцать пять!»
ПошЈл дальше. Обезьяна. Выпросил и у неЈ двадцать пять. Вернулся к Аллаху.
Тот и говорит: «Как хочешь, сам ты решил. Первые двадцать пять лет будешь
жить как человек. Вторые двадцать пять будешь работать как лошадь. Третьи
двадцать пять будешь гавкать как собака. И ещЈ двадцать пять над тобой, как
над обезьяной, смеяться будут…»

———
3

Хотя Зоя была толкова, проворна и очень быстро сновала по своему этажу
от стола к кроватям и снова к столу, она увидела, что не успевает выполнить
к отбою всех назначений. Тогда она подогнала, чтоб кончить и погасить в
мужской палате и в малой женской. В большой же женской — огромной, где
стояло больше тридцати коек, женщины никогда не угоманивались вовремя, гаси
им свет или не гаси. Многие там лежали подолгу, утомились от {22} больницы,
сон у них был плох, душно, постоянно шЈл спор — держать ли балконную дверь
открытой или закрытой. А было и несколько изощрЈнных любительниц поговорить
из угла в угол. До полуночи и до часу ночи тут всЈ обсуждали то цены, то
продукты, то мебель, то детей, то мужей, то соседок — и до самых бесстыжих
разговоров.
А сегодня там ещЈ мыла пол санитарка Нэлля — крутозадая горластая
девка с большими бровями и большими губами. Она давно уже начала, но никак
не могла кончить, встревая в каждый разговор. Между тем ждал своей ванночки
Сибгатов, чья кровать стояла в вестибюле перед входом в мужскую палату.
Из-за этих вечерних ванночек, а также стесняясь дурного запаха от своей
спины, Сибгатов добровольно оставался лежать в вестибюле, хотя он был здесь
издавнее всех старожилов — уж будто и не больной, а на постоянной службе.
Быстро мелькая по женской палате, Зоя сделала Нэлле одно замечание и
второе, но Нэлля только огрызнулась, а подвигалась медленно. Она была не
моложе Зои и считала обидой подчиняться девчЈнке. Зоя пришла сегодня на
работу в праздничном настроении, но это сопротивление санитарки раздражало
еЈ. Вообще Зоя считала, что всякий человек имеет право на свою долю свободы
и, приходя на работу, тоже не обязательно должен выложиться до изнемоги, но
где-то была разумная мера, а тем более находясь при больных.
Наконец, и Зоя всЈ раздала и кончила, и Нэлля дотЈрла пол, потушили
свет у женщин, потушили и в вестибюле верхний, был уже двенадцатый час,
когда Нэлля развела тЈплый раствор на первом этаже и оттуда принесла
Сибгатову в его постоянном тазике.
— О-о-ой, уморилась,— громко зевнула она.— Закачусь я минуток на
триста. Слушай, больной, ты ведь целый час будешь сидеть, тебя не дождЈшься.
Ты потом сам снеси тазик вниз, вылей, а?
(В этом крепком старом здании с просторными вестибюлями не было наверху
слива.)
Каким Шараф Сибгатов был раньше — уж теперь нельзя было догадаться, не
по чему судить: страдание его было такое долгое, что от прежней жизни уже
как бы ничего и не осталось. Но после трЈх лет непрерывной гнетучей болезни
этот молодой татарин был самый кроткий, самый вежливый человек во всей
клинике. Он часто слабо-слабо улыбался, как бы извиняясь за долгие хлопоты с
собой. За свои четырЈх- и шестимесячные лежанья он тут знал всех врачей,
сестЈр и санитарок как своих, и они его знали. А Нэлля была новенькая,
несколько недель.
— Мне тяжело будет,— тихо возразил Сибгатов.— Если куда отлить, я бы
по частям отнЈс.
Но Зоин стол был близко, она слышала, и прискочила:
— Как тебе не стыдно! Ему спину искривлять нельзя, так он тебе таз
понесЈт, да?
Она это всЈ как бы выкрикнула, но полушЈпотом, никому кроме {23} них
троих не слышно. А Нэлля спокойно отозвалась, но на весь второй этаж:
— А чего стыдно? Я тоже как сучка затомилась.
— Ты на дежурстве! Тебе деньги платят! — ещЈ приглушЈнней возмущалась
Зоя.
— Хой! Платят! Разве эт деньги? Я на текстильном и то больше
заработаю.
— Тш-ш! Тише ты можешь?
— 0-о-ой,— вздохнула-простонала на весь вестибюль широ-кокудрая
Нэлля.— Милая подружка подушка! Спать-то как хо-чется-а… Ту ночь с
шоферянами прогуляла… Ну ладно, больной, ты тазик потом подсунь под
кровать, я утром вынесу.
Глубоко-затяжно зевнув, не покрывая рта, в конце зевка сказала Зое:
— Тут я, в заседаниях буду, на диванчике.
И, не дожидаясь разрешения, пошла к угловой двери — там была с мягкой
мебелью комната врачебных заседаний и пятиминуток.
Она оставляла ещЈ многую недоделанную работу, невычищенные
плевательницы, и в вестибюле можно было помыть пол, но Зоя посмотрела ей в
широкую спину и сдержалась. Не так давно и сама она работала, но начинала
понимать этот досадный принцип: кто не тянет, с того и не спросишь, а кто
тянет — и за двоих потянет. Завтра с утра заступит Елизавета Анатольевна,
она вычистит и вымоет за Нэллю и за себя.
Теперь, когда Сибгатова оставили одного, он обнажил крестец, в
неудобном положении опустился в тазик на полу около кровати — и так сидел,
очень тихо. Ото всякого неосторожного движения ему было больно в кости, но
ещЈ бывало паляще больно и от касания к поврежденному месту, даже от
постоянного касания бельЈм. Что там у него сзади, он не видел никогда,
только иногда нащупывал пальцами. В позапрошлом году в эту клинику его
внесли на носилках — он не мог вставать и ногами двигать. Его смотрели
тогда многие доктора, но лечила всЈ время Людмила Афанасьевна. И за четыре
месяца боль совсем прошла! — он свободно ходил, наклонялся и ни на что не
жаловался. При выписке он руки целовал Людмиле Афанасьевне, а она его только
предупреждала: «Будь осторожен, Шараф! Не прыгай, не ударяйся!» Но на такую
работу его не взяли, а пришлось опять экспедитором. Экспедитору — как не
прыгать из кузова на землю? Как не помочь грузчику и шофЈру? Но всЈ было
ничего до одного случая — покатилась с машины бочка и ударила Шарафа как
раз в больное место. И на месте удара загноилась рана. Она не заживала. И с
тех пор Сибгатов стал как цепью прикован к раковому диспансеру.
С непроходящим чувством досады Зоя села за стол и ещЈ раз проверяла,
все ли процедуры исполнила, дочЈркивая расплывающимися чернильными
чЈрточками по дурной бумаге уже расплывшиеся чернильные строки. Писать
рапорт было бесполезно. Да и не в натуре Зои. Надо бы самой справиться, но
именно с Нэллей она справиться не умела. Поспать — ничего плохого нет. При
хорошей санитарке Зоя и сама бы полночи поспала. А теперь надо сидеть. {24}
Она смотрела в свою бумажку, но слышала, как подошЈл мужчина и стал
рядом. Зоя подняла голову. Стоял Костоглотов — неукладистый, с недочЈсанной
угольной головой, большие руки почти не влезали в боковые маленькие
карманчики больничной куртки.
— Давно пора спать,— вменила Зоя.— Что расхаживаете?
— Добрый вечер, Зоенька,— выговорил Костоглотов, как мог мягче, даже
нарастяг.
— Спокойной ночи,— летуче улыбнулась она.— Добрый вечер был, когда я
за вами с термометром бегала.
— То на службе было, не укоряйте. А сейчас я к вам в гости пришЈл.
— Вот как? — (Это уж там само получалось, что подбрасывались ресницы
или широко открывались глаза, она этого не обдумывала.) — Почему вы
думаете, что я принимаю гостей?
— А потому что по ночным дежурствам вы всегда зубрили, а сегодня
учебников не вижу. Сдали последний?
— Наблюдательны. Сдала.
— И что получили? Впрочем, это неважно.
— Впрочем, всЈ-таки четвЈрку. А почему неважно?
— Я подумал: может быть тройку, и вам неприятно говорить. И теперь
каникулы?
Она мигнула с весЈлым выражением лЈгкости. Мигнула — и прониклась:
чего она, в самом деле, расстроилась? Две недели каникул, блаженство! Кроме
клиники — больше никуда! Сколько свободного времени! И на дежурствах —
можно книжечку почитать, можно вот поболтать.
— Значит, я правильно пришЈл в гости?
— Ну, садитесь.
— Скажите, Зоя, но ведь каникулы, если я не забыл, раньше начинались
25-го января.
— Так мы осенью на хлопке были. Это каждый год.
— И сколько ж вам лет осталось учиться?
— Полтора.
— А куда вас могут назначить? Она пожала кругленькими плечами.
— Родина необъятна.
Глаза еЈ с выкатком, даже когда она смотрела спокойно, как будто под
веками не помещались, просились наружу.
— Но здесь не оставят?
— Не-ет, конечно.
— И как же вы семью бросите?
— Какую семью? У меня бабушка одна. Бабушку — с собой.
— А папа-мама? Зоя вздохнула.
— Мама моя умерла.
Костоглотов посмотрел на неЈ и об отце не спросил.
— А вообще, вы — здешняя?
— Нет, из Смоленска. {25}
—Во-о! И давно оттуда?
— В эвакуацию, когда ж.
— Это вам было… лет девять?
— Ага. Два класса там кончила… А потом здесь с бабушкой застряли.
Зоя потянулась к большой хозяйственной ярко-оранжевой сумке на полу у
стены, достала оттуда зеркальце, сняла врачебную шапочку, чуть всклочила
стянутые шапочкой волосы и начесала из них редкую, лЈгкой дугой
подстриженную золотенькую чЈлку.
Золотой отблик отразился и на жЈсткое лицо Костоглотова. Он смягчился и
следил за ней с удовольствием.
— А ваша где бабушка?-пошутила Зоя, кончая с зеркальцем.
— Моя бабушка,— вполне серьЈзно принял Костоглотов,— и мама моя…
умерли в блокаду.
— Ленинградскую?
— У-гм. И сестрЈнку снарядом убило. Тоже была медсестрой. Козявка ещЈ.
— Да-а,— вздохнула Зоя.— Сколько погибло в блокаду! Проклятый
Гитлер!
Костоглотов усмехнулся:
— Что Гитлер — проклятый, это не требует повторных доказательств. Но
всЈ же ленинградскую блокаду я на него одного не списываю.
— Как?! Почему?
— Ну, как! Гитлер и шЈл нас уничтожать. Неужели ждали, что он
приотворит калиточку и предложит блокадным: выходите по одному, не
толпитесь? Он воевал, он враг. А в блокаде виноват некто другой.
— Кто же?? — прошептала поражЈнная Зоя. Ничего подобного она не
слышала и не предполагала. Костоглотов собрал чЈрные брови.
— Ну, скажем, тот или те, кто были готовы к войне, даже если бы с
Гитлером объединились Англия, Франция и Америка. Кто получал зарплату
десятки лет и предусмотрел угловое положение Ленинграда и его оборону. Кто
оценил степень будущих бомбардировок и догадался спрятать продовольственные
склады под землю. Они-то и задушили мою мать — вместе с Гитлером.
Просто это было, но как-то очень уж ново.
Сибгатов тихо сидел в своей ванночке позади них, в углу.
— Но тогда..? тогда их надо… судить? — шЈпотом предположила Зоя.
— Не знаю.— Костоглотов скривил губы, и без того угловатые.— Не
знаю.
Зоя не надевала больше шапочки. Верхняя пуговица еЈ халата была
расстЈгнута, и виднелся ворот платья иззолота-серый.
— Зоенька. А ведь я к вам отчасти и по делу.
— Ах, вот как! — прыгнули еЈ ресницы.— Тогда, пожалуйста, в дневное
дежурство. А сейчас — спать! Вы просились — в гости? {26}
— Я — и в гости. Но пока вы ещЈ не испортились, не стали
окончательным врачом — протяните мне человеческую руку.
— А врачи не протягивают?
— Ну, у них и рука не такая… Да и не протягивают. Зоенька, я всю
жизнь отличался тем, что не любил быть мартышкой. Меня здесь лечат, но
ничего не объясняют. Я так не могу. Я у вас видел книгу — «Патологическая
анатомия». Так ведь?
— Так.
— Это и есть об опухолях, да?
— Да.
— Так вот будьте человеком — принесите мне еЈ! Я должен еЈ полистать
и кое-что сообразить. Для себя. Зоя скруглила губы и покачала головой:
— Но больным читать медицинские книги противопоказано. Даже вот когда
мы, студенты, изучаем какую-нибудь болезнь, нам всегда кажется…
— Это кому-нибудь другому противопоказано, но не мне! — прихлопнул
Костоглотов по столу большой лапой.— Я уже в жизни пуган-перепуган и
отпугался. Мне в областной больнице хирург-кореец, который диагноз ставил,
вот под Новый год, тоже объяснять не хотел, а я ему — «говорите!» «У нас,
мол, так не положено!» «Говорите, я отвечаю! Я семейными делами должен
распорядиться!» Ну, и он мне лепанул: «Три недели проживЈте, больше не
ручаюсь!»
— Какое ж он имел право!..
— Молодец! Человек! Я ему руку пожал. Я знать должен! Да если я
полгода до этого мучился, а последний месяц не мог уже ни лежать, ни сидеть,
ни стоять, чтобы не болело, в сутки спал несколько минут — так я уже что-то
ведь передумал! За эту осень я на себе узнал, что человек может переступить
черту смерти, ещЈ когда тело его не умерло. ЕщЈ что-то там в тебе
кровообращается или пищеварится — а ты уже, психологически, прошЈл всю
подготовку к смерти. И пережил саму смерть. ВсЈ, что видишь вокруг, видишь
уже как бы из гроба, бесстрастно. Хотя ты не причислял себя к христианам и
даже иногда напротив, а тут вдруг замечаешь, что ты-таки уже простил всем
обижавшим тебя и не имеешь зла к гнавшим тебя. Тебе уже просто всЈ и все
безразличны, ничего не порываешься исправить, ничего не жаль. Я бы даже
сказал: очень равновесное состояние, естественное. Теперь меня вывели из
него, но я не знаю — радоваться ли. Вернутся все страсти — и плохие, и
хорошие.
— Да уж чего задаЈтесь! ЕщЈ бы не радоваться! Когда вы сюда
поступили… Сколько это дней?..
— Двенадцать.
— И вот тут, в вестибюле, на диванчике крутились — на вас смотреть
было страшно, лицо покойницкое, не ели ничего, температура тридцать восемь и
утром, и вечером,— а сейчас? Ходите в гости… Это же чудо — чтоб человек
за двенадцать дней так ожил! У нас так редко бывает. {27}
В самом деле — тогда на лице его были как зубилом прорублены глубокие,
серые, частые морщины от постоянного напряжения. А сейчас их стало куда
меньше, и они посветлели.
— ВсЈ счастье в том, что оказалось — я хорошо переношу ренген.
— Это далеко не часто! Это удача! — с тЈплым сердцем сказала Зоя.
Костоглотов усмехнулся:
— Жизнь моя так была бедна удачами, что в этой рентгеновской есть своя
справедливость. Мне и сны сейчас стали сниться какие-то
расплывчато-приятные. Я думаю — это признак выздоровления.
— Вполне допускаю.
— Так тем более мне надо понять и разобраться! Я хочу понять, в чЈм
состоит метод лечения, какие перспективы, какие осложнения. Мне настолько
полегчало, что, может, нужно лечение остановить? Это надо понять. Ни Людмила
Афанасьевна, ни Вера Корнильевна мне ничего не объясняют, лечат, как
обезьяну. Принесите книжечку, Зоя, прошу вас! Я вас не продам. Он говорил
так настоятельно, что оживился. Зоя в колебании взялась за ручку ящика в
столе.
— Она у вас здесь? — догадался Костоглотов.— Зоенька, дайте! — И
уже руку вытянул.— Когда вы следующий раз дежурите?
— В воскресенье днЈм.
— И я вам отдам! ВсЈ! Договорились!
Какая она славная была, незаносчивая, с этой чЈлкой золотенькой, с
этими чуть выкаченными глазками.
Он только себя не видел, как во всех направлениях были закручены
угловатые вихры на его собственной голове, отлЈжанные так на подушке, а
из-под курточки, недостЈгнутой до шеи, с больничною простотой высовывался
уголок казЈнной бязевой сорочки.
— Так-так-так,— листал он книгу и лез в оглавление.— Очень хорошо.
Тут я всЈ найду. Вот спасибо. А то чЈрт его знает, ещЈ может перелечат. Им
ведь только графу заполнить. Я ещЈ, может, оторвусь. И хорошая аптека убавит
века.
— Ну вот! — всплеснула Зоя ладонями.— Стоило вам давать! А ну-ка
назад!
И она потянула книгу одной рукой, потом двумя. Но он легко удерживал.
— ПорвЈм библиотечную! Отдайте!
Круглые плотные плечи еЈ и круглые плотные небольшие руки были как
облитые в натянувшемся халате. Шея была ни худа, ни толста, ни коротка, ни
вытянута, очень соразмерна.
Перетягивая книгу, они сблизились и смотрели в упор. Его нескладное
лицо распустилось в улыбке. И шрам уже не казался таким страшным, да он и
был-то побледневший, давний. Свободной рукой мягко отнимая еЈ пальцы от
книги, Костоглотов шЈпотом уговаривал:
— Зоенька. Ну вы же не за невежество, вы же за просвещение. {28}
Как можно мешать людям развиваться? Я пошутил, я никуда не оторвусь.
Напористым шЈпотом отвечала и она:
— Да вы уж потому недостойны читать, что — как вы себя запустили?
Почему вы не приехали раньше? Почему надо было приезжать уже мертвецом?
— Э-э-эх,— вздохнул Костоглотов уже полувслух.— Транспорта не было.
— Да что это за место такое — транспорта не было? Ну, самолЈтом! Да
почему надо было допускать до последнего? Почему заранее не переехать в
более культурное место? Какой-нибудь врач, фельдшер у вас там был?
Она сняла пальцы с книги.
— Врач есть, гинеколог. Даже два…
— Два гинеколога!? — подавилась Зоя.— Так у вас там одни женщины?
— Наоборот, женщин не хватает. Гинеколога два, а других врачей нет. И
лаборатории нет. Крови не могли взять на исследование. У меня РОЭ был,
оказывается — шестьдесят, и никто не знал.
— Кошмар! И опять берЈтесь решать — лечиться или нет? Себя не жалеете
— хоть бы близких своих пожалели, детей!
— Детей? — будто очнулся Костоглотов, будто вся эта весЈлая возня с
книгой была во сне, а вот опять он возвращается в своЈ жЈсткое лицо и
медленную речь.— У меня никаких детей нет.
— А жена — не человек? Он стал ещЈ медленней.
— И жены нет.
— Мужчины всегда, что — нет. А какие ж вы семейные дела собирались
улаживать? Корейцу что говорили?
— Так я ему соврал.
— А может мне — сейчас?
— Нет, правда нет.— Лицо Костоглотова тяжелело.— Я переборчив очень.
— Она не выдержала вашего характера?-сочувственно кивнула Зоя.
Костоглотов совсем медленно покачал головой.
— И не было никогда.
Зоя недоумЈнно оценивала, сколько ж ему лет. Она шевельнула губами
раз-и отложила вопрос. И ещЈ шевельнула-и ещЈ отложила.
Зоя к Сибгатову сидела спиной, а Костоглотов лицом, и ему было видно,
как тот преосторожно поднялся из ванночки, обеими руками держась за
поясницу, и просыхал. Вид его был обстрадавшийся: от крайнего горя он уже
отстал, а к радости не вызывало его ничто.
Костоглотов вздохнул и выдохнул, как будто это работа была — дышать.
— Ох, закурить хочется! Здесь никак нельзя? {29}
— Никак. И для вас курить — это смерть.
— Ни за что просто?
— Просто ни за что. Особенно при мне. Но улыбалась.
— А может одну всЈ-таки?
— Больные спят, как можно!
Он всЈ же вытащил пустой длинный наборный мундштук ручной работы и стал
его сосать.
— Знаете, как говорят: молодому жениться рано, а старому поздно.—
Двумя руками облокотился о еЈ стол и пальцы с мундштуком запустил в
волосы.— Чуть-чуть я не женился после войны, хотя: я — студент, она —
студентка. Поженились бы всЈ равно, да пошло кувырком.
Зоя рассматривала малодружелюбное, но сильное лицо Костоглотова.
Костлявые плечи, руки — но это от болезни.
— Не сладилось?
— Она… как это называется… погибла.— Один глаз он закрыл в кривой
пожимке, а одним смотрел.— Погибла, но вообще — жива. В прошлом году мы
обменялись с ней несколькими письмами.
Он расщурился. Увидел в пальцах мундштук и положил его в карманчик
назад.
— И знаете, по некоторым фразам в этих письмах я вдруг задумался: а на
самом-то деле тогда, прежде, она была ли таким совершенством, как виделась
мне? Может и не была?.. Что мы понимаем в двадцать пять лет?..
Он смотрел в упор на Зою тЈмно-коричневыми глазищами:
— Вот вы, например — что сейчас понимаете в мужчинах? Ни-чер-та!
Зоя засмеялась:
— А может быть как раз понимаю?
— Никак этого не может быть,— продиктовал Костоглотов.— То, что вы
под пониманием думаете — это не понимание. И выйдете замуж —
о-бя-за-тельно ошибЈтесь.
— Перспективка! — покрутила Зоя головой, и из той же большой
оранжевой сумки достала и развернула вышивание: небольшой кусочек, натянутый
на пяльцы, на нЈм уже вышитый зелЈный журавль, а лиса и кувшин только
нарисованы.
Костоглотов смотрел, как на диво:
— Вышиваете??
— Чему вы удивляетесь?
— Не представлял, что сейчас и студентка мединститута — может вынуть
рукоделие.
— Вы не видели, как девушки вышивают?
— Кроме, может быть, самого раннего детства. В двадцатые годы. И то
уже считалось буржуазным. За это б вас на комсомольском собрании выхлестали.
— Сейчас это очень распространено. А вы не видели? Он покрутил
головой. {30}
И осуждаете?
— Что вы! Это так мило, уютно. Я любуюсь.
Она клала стежок к стежку, давая ему полюбоваться. Она смотрела в
вышивание, а он — на неЈ. В жЈлтом свете лампы отсвечивали призолотой еЈ
ресницы. И отзолачивал открытый уголок платья.
— Вы — пчЈлка с чЈлкой,— прошептал он.
— Как? — она исподлобья взбросила бровки. Он повторил.
— Да? — Зоя будто ожидала похвалы и побольше.— А там, где вы живЈте,
если никто не вышивает, так может быть свободно продаются мулинэ?
— Как-как?
— Му-ли-нэ. Вот эти нитки — зелЈные, синие, красные, жЈлтые. У нас
очень трудно купить.
— Мулинэ. Запомню и спрошу. Если есть — обязательно пришлю. А если у
нас окажутся неограниченные запасы мулинэ — так, может быть, вам проще
переехать самой к нам туда?
— А куда это, всЈ-таки,— к вам?
— Да можно сказать — на целину.
— Так вы — на целине? Вы — целинник?
— То есть, когда я туда приехал, никто не думал, что целина. А теперь
выяснилось, что — целина, и к нам приезжают целинники. Вот будут
распределять — проситесь к нам! Наверняка не откажут. К нам — не откажут.
— Неужели у вас так плохо?
— Ничуть. Просто у людей перевЈрнуты представления — что хорошо и что
плохо. Жить в пятиэтажной клетке, чтоб над твоей головой стучали и ходили, и
радио со всех сторон — это считается хорошо. А жить трудолюбивым
земледельцем в глинобитной хатке на краю степи — это считается крайняя
неудача.
Он говорил ничуть не в шутку, с той утомлЈнной убеждЈнностью, когда не
хочется даже силой голоса укрепить доводы.
— Но степь или пустыня?
— Степь. Барханов нет. ВсЈ же травка кой-какая. РастЈт жан-так —
верблюжья колючка, не знаете? Это — колючка, но в июле на ней розоватые
цветы и даже очень тонкий запах. Казахи делают из неЈ сто лекарств.
— Так это в Казахстане?
— У-гм.
— Как же называется?
— Уш-ТерЈк.
— Это — аул?
— Да хотите — аул, а хотите — и районный центр. Больница. Только
врачей не хватает. Приезжайте. Он сощурился.
— И больше ничего не растЈт?
— Нет, почему же, есть поливное земледелие. Сахарная свЈкла, кукуруза.
На огородах вообще всЈ, что угодно. Только трудиться {31} надо много. С
кетменЈм. На базаре у греков всегда молоко, у курдов баранина, у немцев
свинина. А какие живописные базары, вы бы видели! Все в национальных
костюмах, приезжают на верблюдах.
— Вы — агроном?
— Нет. Землеустроитель.
— А вообще зачем вы там живЈте? Костоглотов почесал нос:
— Мне там климат очень нравится.
— И нет транспорта?
— Да почему, хо-одят машины, сколько хотите.
— Но зачем всЈ-таки туда поеду я? Она смотрела искоса. За то время,
что они болтали, лицо Костоглотова подобрело и помягчело.
— Вы? — Он поднял кожу со лба, как бы придумывая тост.— А откуда вы
знаете, Зоенька, в какой точке земли вы будете счастливы, в какой —
несчастливы? Кто скажет, что знает это о себе?

———
4

Хирургическим больным, то есть тем, чью опухоль намечено было пресекать
операцией, не хватало места в палатах нижнего этажа, и их клали также
наверху, вперемежку с «лучевыми», кому назначалось облучение или химия.
Поэтому наверху каждое утро шло два обхода: лучевики смотрели своих больных,
хирурги — своих.
Но четвЈртого февраля была пятница, операционный день, и хирурги обхода
не делали. Доктор же Вера Корнильевна Гангарт, лечащий врач лучевых, после
пятиминутки тоже не пошла сразу обходить, а лишь, поравнявшись с дверью
мужской палаты, заглянула туда.
Доктор Гангарт была невысока и очень стройна — казалось очень стройной
оттого, что у неЈ подчЈркнуто узко сходилось в поясном перехвате. Волосы еЈ,
немодно положенные узлом на затылок, были светлее чЈрных, но и темней
тЈмно-русых — те, при которых нам предлагают невразумительное слово
«шатенка», а сказать бы: чЈрнорусые — между чЈрными и русыми.
ЕЈ заметил Ахмаджан и закивал радостно. И Костоглотов успел поднять
голову от большой книги и поклониться издали. И она обоим им улыбнулась и
подняла палец, как предупреждают детей, чтоб сидели без неЈ тихо. И тут же,
уклоняясь от дверного проЈма, ушла.
Сегодня она должна была обходить палаты не одна, а с заведующей лучевым
отделением Людмилой Афанасьевной Донцовой, но Людмилу Афанасьевну вызвал и
задерживал Низамутдин Бахрамович, главврач.
Только в эти дни своих обходов, раз в неделю, Донцова жертвовала
рентгено-диагностикой. Обычно же два первых лучших {32} утренних часа, когда
острей всего глаз и яснее ум, она сидела со своим очередным ординатором
перед экраном. Она считала это самой сложной частью своей работы и более чем
за двадцать лет еЈ поняла, как дорого обходятся ошибки именно в диагнозе. У
неЈ в отделении было три врача, все молодые женщины, и чтобы опыт каждой из
них был равномерен, и ни одна не отставала бы от диагностики, Донцова
кругообразно сменяла их, держа по три месяца на первичном амбулаторном
приЈме, в рентгенодиагностическом кабинете и лечащим врачом в клинике.
У доктора Гангарт шЈл сейчас этот третий период. Самым главным, опасным
и наименее исследованным здесь было — следить за верною дозировкой
облучения. Не было такой формулы, по которой можно было бы рассчитать
интенсивности и дозы облучений, самые смертоносные для каждой опухоли, самые
безвредные для остального тела. Формулы не было, а был — некий опыт, некое
чутьЈ и возможность сверяться с состоянием больного. Это тоже была операция
— но лучом, вслепую и растянутая во времени. Невозможно было не ранить и не
губить здоровых клеток.
Остальные обязанности лечащего врача требовали только методичности:
вовремя назначать анализы, проверять их и делать записи в тридесяти историях
болезни. Никакой врач не любит исписывать разграфлЈнные бланки, но Вера
Корнильевна примирялась с ними за то, что эти три месяца у неЈ были свои
больные — не бледное сплетение светов и теней на экране, а свои живые
постоянные люди, которые верили ей, ждали еЈ голоса и взгляда. И когда ей
приходилось передавать обязанности лечащего врача, ей всегда было жалко
расставаться с теми, кого она не долечила.
Дежурная медсестра, Олимпиада Владиславовна, пожилая, седоватая, очень
осанистая женщина, с виду солиднее иных врачей, объявила по палатам, чтобы
лучевые не расходились. Но в большой женской палате только как будто и ждали
этого объявления — сейчас же одна за другой женщины в однообразных серых
халатах потянулись на лестницу и куда-то вниз: посмотреть, не пришЈл ли
сметанный дед; и не пришла ли та бабка с молоком; заглядывать с крыльца
клиники в окна операционных (поверх забеленной нижней части видны были
шапочки хирургов и сестЈр, и яркие верхние лампы); и вымыть банку над
раковиной; и кого-то навестить.
Не только их операционная судьба, но ещЈ эти серые бумазейные
обтрепавшиеся палаты, неопрятные на вид, даже когда они были вполне чисты,
Отъединяли, отрывали женщин от их женской доли и женского обаяния. Покрой
халатов был никакой: они были асе просторны так, чтобы любая толстая женщина
могла в любой запахнуться, и рукава шли бесформенными широкими трубами.
Бело-розовые полосатые курточки мужчин были гораздо аккуратнее, женщинам же
не выдавали платья, а только — эти халаты, лишЈнные петель и пуговиц. Одни
подшивали их, другие-удлиняли, все однообразно затягивали бумазейные пояса,
чтоб не обнажать сорочек и так же однообразно стягивали рукою полы на груди.
УгнетЈнная болезнью и убогая в таком халате, женщина не могла обрадовать
ничьего взгляда и понимала это. {33}
А в мужской палате все, кроме Русанова, ждали обхода спокойно,
малоподвижно.
Старый узбек, колхозный сторож Мурсалимов, лежал вытянувшись на спине
поверх застеленной постели, как всегда в своей вытертой-перевытертой
тюбетейке. Он уж тому, должно быть, рад был, что кашель его не рвал. Он
сложил руки на задышливой груди и смотрел в одну точку потолка. Его
темно-бронзовая кожа обтягивала почти череп: видны были реберки носовой
кости, скулы, острая подбородочная кость за клинышком бородки. Уши его
утончились и были совсем плоские хрящики. Ему уже немного оставалось
досохнуть и дотемнеть до мумии.
Рядом с ним средолетний казах чабан Егенбердиев на своей кровати не
лежал, а сидел, поджав ноги накрест, будто дома у себя на кошме. Ладонями
больших сильных рук он держался за круглые большие колени — и так жЈстко
сцеплено было его тугое ядрЈное тело, что если он и чуть покачивался иногда
в своей неподвижности, то лишь как заводская труба или башня. Его плечи и
спина распирали курточку, и манжеты еЈ едва не рвались на мускулистых
предлокотьях. Небольшая язвочка на губе, с которой он приехал в эту
больницу, здесь под трубками обратилась в большой темно-багровый струп,
который заслонял ему рот и мешал есть и пить. Но он не метался, не суетился,
не кричал, а мерно и дочиста выедал из тарелок и вот так спокойно часами мог
сидеть, смотря никуда.
Дальше, на придверной койке, шестнадцатилетний ДЈма вытянул больную
ногу по кровати и всЈ время чуть поглаживал, массировал грызущее место
голени ладонью. А другую ногу он поджал, как котЈнок, и читал, ничего не
замечая. Он вообще читал всЈ то время, что не спал и не проходил процедур. В
лаборатории, где делались все анализы, у старшей лаборантки был шкаф с
книгами, и уже ДЈма туда был допущен и менял себе книги сам, не дожидаясь,
пока обменят всей палате. Сейчас он читал журнал в синеватой обложке, но не
новый, а потрЈпанный и выгоревший на солнце — новых не было в шкафу
лаборантки.
И Прошка, добросовестно, без морщин и ямок застлав свою койку, сидел
чинно, терпеливо, спустив ноги на пол, как вполне здоровый человек. Он и был
вполне здоров — в палате ни на что не жаловался, не имел никакого наружного
поражения, щЈки были налиты здоровою смуглостью, а по лбу — выложен гладкий
чубчик. Парень он был хоть куда, хоть на танцы.
Рядом с ним Ахмаджан, не найдя с кем играть, положил на одеяло шашечную
доску углом и играл сам с собой в уголки.
Ефрем в своей бинтовой как броневой обмотке, с некрутящейся головой, не
топал по проходу, не нагонял тоски, а подмостясь двумя подушками повыше, без
отрыву читал книгу, навязанную ему вчера Костоглотовым. Правда, страницы он
переворачивал так редко, что можно было подумать — дремлет с книгой.
А Азовкин всЈ так же мучился, как и вчера. Он может быть и совсем не
спал. По подоконнику и тумбочке были разбросаны его {34} вещи, постель вся
сбита. Лоб и виски его пробивала испарина, по жЈлтому лицу переходили все те
искорчины болей, которые он ощущал внутри. То он становился на пол, локтями
упирался в кровать и стоял так, согнутый. То брался обеими руками за живот и
складывался в животе. Он уже много дней в комнате не отвечал на вопросы,
ничего о себе не говорил. Речь он тратил только на выпрашивание лишних
лекарств у сестЈр и врачей. И когда приходили к нему на свидание домашние,
он посылал их покупать ещЈ этих лекарств, какие видел здесь.
За окном был пасмурный, безветренный, бесцветный день. Костоглотов,
вернувшись с утреннего рентгена и не спросясь Павла Николаевича, отворил над
собой форточку, и оттуда тянуло сыроватым, правда не холодным.
Опасаясь простудить опухоль, Павел Николаевич обмотал шею и отсел к
стене. Какие-то тупые все, покорные, полубрЈвна! Кроме Азовкина здесь,
видимо, никто не страдает по-настоящему. Как сказал, кажется, Горький,
только тот достоин свободы, кто за неЈ идЈт на бой. Так — и выздоровления.
Павел-то Николаевич уже предпринял утром решительные шаги. Едва открылась
регистратура, он пошЈл позвонить домой и сообщил жене ночное решение: через
все каналы добиваться направления в Москву, а здесь не рисковать, себя не
губить. Капа — пробивная, она уже действует. Конечно, это было малодушие:
испугаться опухоли и лечь сюда. Ведь это только кому сказать — с трЈх часов
вчерашнего дня никто даже не пришЈл пощупать — растЈт ли его опухоль. Никто
не дал лекарства. Повесили температурный листок для дураков. Не-ет, лечебные
учреждения у нас ещЈ надо подтягивать и подтягивать.
Наконец, появились врачи,— но опять не вошли в комнату: остановились
там, за дверью, и изрядно постояли около Сибгатова. Он открывал спину и
показывал им. (Тем временем Костоглотов спрятал свою книгу под матрас.)
Но вот вошли и в палату — доктор Донцова, доктор Гангарт и осанистая
седая сестра с блокнотом в руках и полотенцем на локте. Вход нескольких
сразу белых халатов вызывает всегда прилив внимания, страха и надежды — и
тем сильней все три чувства, чем белее халаты и шапочки, чем строже лица.
Тут строже и торжественней всех держалась сестра, Олимпиада Владиславовна:
для неЈ обход был как для дьякона богослужение. Это была та сестра, для
которой врачи — выше простых людей, которая знает, что врачи всЈ понимают,
никогда не ошибаются, не дают неверных назначений. И всякое назначение она
вписывает в свой блокнот с ощущением почти счастья, как молодые сестры уже
не делают.
Однако, и войдя в палату, врачи не поспешили к койке Русанова! Людмила
Афанасьевна — крупная женщина с простыми крупными чертами лица, с уже
пепелистыми, но стрижеными и подвитыми волосами, сказала общее негромкое
«здравствуйте», и у первой же койки, около ДЈмы, остановилась, изучающе
глядя на него.
— Что читаешь, ДЈма? {35}
(Не могла найти вопроса поумней! В служебное время!) По привычке
многих, ДЈма не назвал, а вывернул и показал голубоватую поблекшую обложку
журнала. Донцова сощурилась.
— Ой, старый какой, позапрошлого года. Зачем?
— Здесь-статья интересная,—значительно сказал ДЈма.
— О чЈм же?
— Об и с к р е н н о с т и! — ещЈ выразительней ответил он.— О том,
что литература без искренности…
Он спускал больную ногу на пол, но Людмила Афанасьевна быстро его
предупредила:
— Не надо! Закати.
Он закатил штанину, она присела на его кровать и осторожно издали,
несколькими пальцами стала прощупывать ногу.
Вера Корнильевна, позади неЈ опершись о кроватную спинку и глядя ей
через плечо, сказала негромко:
— Пятнадцать сеансов, три тысячи «эр».
— Здесь больно?
— Больно.
— А здесь?
— ЕщЈ и дальше больно.
— А почему ж молчишь? Герой какой! Ты мне говори, откуда больно.
Она медленно выщупывала границы.
— А само болит? Ночью?
На чистом ДЈмином лице ещЈ не росло ни волоска. Но
постоянно-напряжЈнное выражение очень взрослило его.
— И день и ночь грызЈт.
Людмила Афанасьевна переглянулась с Гангарт.
— Ну всЈ-таки, как ты замечаешь — за это время стало сильней грызть
или слабей?
— Не знаю. Может, немного полегче. А может — кажется.
— Кровь,— попросила Людмила Афанасьевна, и Гангарт уже протягивала ей
историю болезни. Людмила Афанасьевна почитала, посмотрела на мальчика.
— Аппетит есть?
— Я всю жизнь ем с удовольствием,— ответил ДЈма с важностью.
— Он стал у нас получать дополнительное,— голосом няни нараспев
ласково вставила Вера Корнильевна и улыбнулась ДЈме. И он ей.— Трансфузия?
— тут же тихо отрывисто спросила Гангарт у Донцовой, беря назад историю
болезни.
— Да. Так что ж, ДЈма? — Людмила Афанасьевна изучающе смотрела на
него опять.— Рентген продолжим?
— Конечно, продолжим! — осветился мальчик.
И благодарно смотрел на неЈ.
Он так понимал, что это — вместо операции. И ему казалось, что Донцова
тоже так понимает. (А Донцова-то понимала, что прежде чем оперировать
саркому кости, надо подавить еЈ активность рентгеном и тем предотвратить
метастазы.) {36}
Егенбердиев уже давно приготовился, насторожился и, как только Людмила
Афанасьевна встала с соседней койки, поднялся в рост в проходе, выпятил
грудь и стоял по-солдатски.
Донцова улыбнулась ему, приблизилась к его губе и рассматривала струп.
Гангарт тихо читала ей цифры.
— Ну! Очень хорошо! — громче, чем надо, как всегда говорят с
иноязычными, ободряла Людмила Афанасьевна.— ВсЈ идЈт хорошо, Егенбердиев!
Скоро домой пойдЈшь!
Ахмаджан, уже зная свои обязанности, перевЈл по-узбекски (они с
Егенбердиевым понимали друг друга, хотя каждому язык другого казался
искажЈнным).
Егенбердиев с надеждой, с доверием и даже восторженно уставился в
Людмилу Афанасьевну — с тем восторгом, с которым эти простые души относятся
к подлинно образованным и подлинно полезным людям. Но всЈ же провЈл рукой
около своего струпа и спросил.
— А стало — больше? раздулось? — перевЈл Ахмаджан.
— Это всЈ отвалится! Так быть должно! — усиленно громко вговаривала
ему Донцова.— ВсЈ отвалится! ОтдохнЈшь три месяца дома — и опять к нам!
Она перешла к старику Мурсалимову. Он уже сидел, спустив ноги, и сделал
попытку встать навстречу ей, но она удержала его и села рядом. С той же
верой в еЈ всемогущество смотрел на неЈ и этот высохший бронзовый старик.
Она через Ахмаджана спрашивала его о кашле и велела закатить рубашку,
подавливала грудь, где ему больно, и выстукивала рукою через другую руку,
тут же слушала Веру Корнильевну о числе сеансов, крови, уколах, и молча сама
смотрела в историю болезни. Когда-то было всЈ нужное, всЈ на месте в
здоровом теле, а сейчас всЈ было лишнее и выпирало — какие-то узлы, углы…
Донцова назначила ему ещЈ другие уколы и попросила показать из тумбочки
таблетки, какие он пьЈт.
Мурсалимов вынул пустой флакон из-под поливитаминов. «Когда купил?» —
спрашивала Донцова. Ахмаджан перевЈл: третьего дня.— «А где же таблетки?»
— Выпил.
— Как выпил?? — изумилась Донцова.— Сразу все?
— Нет, за два раза,— перевЈл Ахмаджан.
Расхохотались врачи, сестра, русские больные, Ахмаджан, и сам
Мурсалимов приоткрыл зубы, ещЈ не понимая.
И только Павла Николаевича их бессмысленный, несвоевременный смех
наполнял негодованием. Ну, сейчас он их отрезвит! Он выбирал позу, как лучше
встретить врачей, и решил, что полулЈжа больше подчеркнЈт.
— Ничего, ничего! — одобрила Донцова Мурсалимова. И назначив ему ещЈ
витамин «С», обтерев руки о полотенце, истово подставленное сестрой, с
озабоченностью повернулась перейти к следующей койке. Теперь, обращЈнная к
окну и близко к нему, она сама выказывала нездоровый сероватый цвет лица и
глубоко-усталое, едва ли не больное выражение. {37}
Лысый, в тюбетейке и в очках, строго сидящий в постели, Павел
Николаевич почему-то напоминал учителя, да не какого-нибудь, а заслуженного,
вырастившего сотни учеников. Он дождался, когда Людмила Афанасьевна подошла
к его кровати, поправил очки и объявил:
— Так, товарищ Донцова. Я вынужден буду говорить в Минздраве о
порядках в этой клинике. И звонить товарищу Остапенко.
Она не вздрогнула, не побледнела, может быть землистее стал цвет еЈ
лица. Она сделала странное одновременное движение плечами — круговое, будто
плечи устали от лямок и нельзя было дать им свободу.
— Если вы имеете лЈгкий доступ в Минздрав,— сразу согласилась она,—
и даже можете звонить товарищу Остапенко, я добавлю вам материала, хотите?
— Да уж добавлять некуда! Такое равнодушие, как у вас, ни в какие
ворота не лезет! Я в о с е м н а д ц а т ь часов здесь! — а меня никто не
лечит! А между тем я…
(Не мог он ей больше высказать! Сама должна была понимать!)
Все в комнате молчали и смотрели на Русанова. Кто принял удар, так это
не Донцова, а Гангарт — она сжала губы в ниточку и схмурилась, и лоб
стянула, как будто непоправимое видела и не могла остановить.
А Донцова, нависая над сидящим Русановым, крупная, не дала себе воли
даже нахмуриться, только плечами ещЈ раз кругоподобно провела и сказала
уступчиво, тихо:
— Вот я пришла вас лечить.
— Нет, уж теперь поздно! — обрезал Павел Николаевич.— Я насмотрелся
здешних порядков — и ухожу отсюда. Никто не интересуется, никто диагноза не
ставит!
Его голос непредусмотренно дрогнул. Потому что действительно было
обидно.
— Диагноз вам поставлен,— размеренно сказала Донцова, обеими руками
держась за спинку его кровати.— И вам некуда идти больше, с этой болезнью в
нашей республике вас нигде больше не возьмутся лечить.
— Но ведь вы сказали — у меня не рак?!.. Тогда объявите диагноз!
— Вообще мы не обязаны называть больным их болезнь. Но если это
облегчит ваше состояние, извольте: лимфогранулематоз.
— Так значит, не рак!!
— Конечно, нет.— Даже естественного озлобления от спора не было в еЈ
лице и голосе. Ведь она видела его опухоль в кулак под челюстью. На кого ж
было сердиться? — на опухоль? — Вас никто не неволил ложиться к нам. Вы
можете выписаться хоть сейчас. Но помните…— Она поколебалась. Она
примирительно предупредила его: — Умирают ведь не только от рака.
— Вы что — запугать меня хотите?! — вскрикнул Павел Николаевич.—
Зачем вы меня пугаете? Это не методически! — ещЈ бойко резал он, но при
слове «умирают» всЈ охолодело у него внутри. {38}
Уже мягче он спросил: — Вы что, хотите сказать, что со мной так
опасно?
— Если вы будете переезжать из клиники в клинику — конечно.
Снимите-ка шарфик. Встаньте, пожалуйста.
Он снял шарфик и стал на пол. Донцова начала бережно ощупывать его
опухоль, потом и здоровую половину шеи, сравнивая. Попросила его сколько
можно запрокинуть голову назад (не так-то далеко она и запрокинулась, сразу
потянула опухоль), сколько можно наклонить вперЈд, повернуть налево и
направо.
Вот оно как! — голова его, оказывается, уже почти не имела свободы
движения — той лЈгкой изумительной свободы, которую мы не замечаем, обладая
ею.
— Куртку снимите, пожалуйста.
Куртка его зелено-коричневой пижамы расстЈгивалась крупными пуговицами
и не была тесна, и кажется бы не трудно было еЈ снять, но при вытягивании
рук отдалось в шее, и Павел Николаевич простонал. О, как далеко зашло дело!
Седая осанистая сестра помогла ему выпутаться из рукавов.
— Под мышками вам не больно? — спрашивала Донцова.— Ничто не мешает?
— А что, и там может заболеть? — голос Русанова совсем упал и был ещЈ
тише теперь, чем у Людмилы Афанасьевны.
— Поднимите руки в стороны! — и сосредоточенно, остро давя, щупала у
него под мышками.
— А в чЈм будет лечение? — спросил Павел Николаевич.
— Я вам говорила: в уколах.
— Куда? Прямо в опухоль?
— Нет, внутривенно.
— И часто?
— Три раза в неделю. Одевайтесь.
— А операция — невозможна?
(Он спрашивал — «невозможна?», но больше всего боялся именно лечь на
стол. Как всякий больной, он предпочитал любое другое долгое лечение.)
— Операция бессмысленна.— Она вытирала руки о подставленное
полотенце.
И хорошо, что бессмысленна! Павел Николаевич соображал. ВсЈ-таки надо
посоветоваться с Капой. Обходные хлопоты тоже не просты. Влияния-то нет у
него такого, как хотелось бы, как он здесь держался. И позвонить товарищу
Остапенко совсем не было просто.
— Ну хорошо, я подумаю. Тогда завтра решим?
— Нет,— неумолимо приговорила Донцова.— Только сегодня. Завтра мы
укола делать не можем, завтра суббота.
Опять правила! Как будто не для того пишутся правила, чтоб их ломать!
— Почему это вдруг в субботу нельзя?
— А потому что за вашей реакцией надо хорошо следить — в день укола и
в следующий. А в воскресенье это невозможно. {39}
— Так что, такой серьЈзный укол?.. Людмила Афанасьевна не отвечала.
Она уже перешла к Костоглотову.
— Ну, а если до понедельника?..
— Товарищ Русанов! Вы упрекнули, что восемнадцать часов вас не лечат.
Как же вы соглашаетесь на семьдесят два? — (Она уже победила, уже давила
его колЈсами, и он ничего не мог!..) — Мы или берЈм вас на лечение или не
берЈм. Если да, то сегодня в одиннадцать часов дня вы получите первый укол.
Если нет — вы распишетесь, что отказываетесь от нашего лечения, и сегодня
же я вас выпишу. А три дня ждать в бездействии мы не имеем права. Пока я
кончу обход в этой комнате — продумайте и скажите.
Русанов закрыл лицо руками.
Гангарт, глухо затянутая халатом почти под горло, беззвучно миновала
его. И Олимпиада Владиславовна проплыла мимо, как корабль.
Донцова устала от спора и надеялась у следующей кровати порадоваться. И
она и Гангарт уже заранее чуть улыбались.
— Ну, Костоглотов, а что скажете вы? Костоглотов, немного пригладивший
вихры, ответил громко, уверенно, голосом здорового человека:
— Великолепно, Людмила Афанасьевна! Лучше не надо! Врачи
переглянулись. У Веры Корнильевны губы лишь чуть улыбались, а зато глаза —
просто смеялись от радости.
— Ну всЈ-таки,— Донцова присела на его кровать.— Опишите словами —
что вы чувствуете? Что за это время изменилось?
— Пожалуйста! — охотно взялся Костоглотов.— Боли у меня ослабились
после второго сеанса, совсем исчезли после четвЈртого. Тогда же упала и
температура. Сплю я сейчас великолепно, по десять часов, в любом положении
— и не болит. А раньше я такого положения найти не мог. На еду я смотреть
не хотел, а сейчас всЈ подбираю и ещЈ добавки прошу. И не болит.
— И не болит? — рассмеялась Гангарт.
— А — дают? — смеялась Донцова.
— Иногда. Да вообще о чЈм говорить? — у меня просто изменилось
мироощущение. Я приехал вполне мертвец, а сейчас я живой.
— И тошноты не бывает?
— Нет.
Донцова и Гангарт смотрели на Костоглотова и сияли — так, как смотрит
учитель на выдающегося отличника: больше гордясь его великолепным ответом,
чем собственными знаниями и опытом. Такой ученик вызывает к себе
привязанность.
— А опухоль ощущаете?
— Она мне уже теперь не мешает.
— Но ощущаете?
— Ну, когда вот ложусь — чувствую лишнюю тяжесть, вроде бы даже
перекатывается. Но не мешает! — настаивал Костоглотов.
— Ну, лягте.
Костоглотов привычным движением (его опухоль за последний {40} месяц
щупали в разных больницах многие врачи и даже практиканты, и звали из
соседних кабинетов щупать, и все удивлялись) поднял ноги на койку, подтянул
колени, лЈг без подушки на спину и обнажил живот. Он сразу почувствовал, как
эта внутренняя жаба, спутница его жизни, прилегла там где-то глубоко и
подавливала.
Людмила Афанасьевна сидела рядом и мягкими круговыми приближениями
подбиралась к опухоли.
— Не напрягайтесь, не напрягайтесь,— напоминала она, хотя и сам он
знал, но непроизвольно напрягался в защиту и мешал щупать. Наконец,
добившись мягкого доверчивого живота, она ясно ощутила в глубине, за
желудком, край его опухоли и пошла по всему контуру сперва мягко, второй раз
жЈстче, третий — ещЈ жЈстче.
Гангарт смотрела через еЈ плечо. И Костоглотов смотрел на Гангарт. Она
очень располагала. Она хотела быть строгой — и не могла: быстро привыкала к
больным. Она хотела быть взрослой и тоже не получалось: что-то было в ней
девчЈночье.
— ОтчЈтливо пальпируется по-прежнему,—установила Людмила
Афанасьевна.— Стала площе, это безусловно. Отошла вглубь, освободила
желудок, и вот ему не больно. Помягчела. Но контур — почти тот же. Вы —
посмотрите?
— Да нет, я каждый день, надо с перерывами. РОЭ — двадцать пять,
лейкоцитов — пять восемьсот, сегментных… Ну, посмотрите сами…
Русанов поднял голову из рук и шЈпотом спросил у сестры:
— А — уколы? Очень болезненно? Костоглотов тоже дознавался:
— Людмила Афанасьевна! А сколько мне ещЈ сеансов?
— Этого сейчас нельзя посчитать.
— Ну, всЈ-таки. Когда примерно вы меня выпишете?
— Что??? — Она подняла голову от истории болезни.— О чЈм вы меня
спросили??
— Когда вы меня выпишете?-так же уверенно повторил Костоглотов. Он
обнял колени руками и имел независимый вид.
Никакого любования отличником не осталось во взгляде Донцовой. Был
трудный пациент с закоренело-упрямым выражением лица.
— Я вас только начинаю лечить! — осадила она его.— Начинаю с
завтрашнего дня. А это всЈ была лЈгкая пристрелка. Но Костоглотов не
пригнулся.
— Людмила Афанасьевна, я хотел бы немного объясниться. Я понимаю, что
я ещЈ не излечен, но я не претендую на полное излечение.
Ну, выдались больные! — один лучше другого. Людмила Афанасьевна
насупилась, вот когда она сердилась:
— Что вообще вы говорите? Вы — нормальный человек или нет?
— Людмила Афанасьевна,—спокойно отвЈл Костоглотов большой
рукой,—дискуссия о нормальности и ненормальности {41} современного человека
завела бы нас очень далеко… Я сердечно вам благодарен, что вы меня привели
в такое приятное состояние. Теперь я хочу в нЈм немножечко пожить. А что
будет от дальнейшего лечения — я не знаю.— По мере того, как он это
говорил, у Людмилы Афанасьевны выворачивалась в нетерпении и возмущении
нижняя губа. У Гангарт задЈргались брови, глаза еЈ переходили с одного на
другую, ей хотелось вмешаться и смягчить. Олимпиада Владиславовна смотрела
на бунтаря надменно.— Одним словом, я не хотел бы платить слишком большую
цену сейчас за надежду пожить когда-нибудь. Я хочу положиться на защитные
силы организма…
— Вы со своими защитными силами организма к нам в клинику на
четвереньках приползли! — резко отповедала Донцова и поднялась с его
кровати.— Вы даже не понимаете, чем вы играете! Я с вами и разговаривать не
буду!
Она взмахнула рукой по-мужски и отвернулась к Азовкину, но Костоглотов
с подтянутыми по одеялу коленями смотрел непримиримо, как чЈрный пЈс:
— А я, Людмила Афанасьевна, прошу вас поговорить! Вас, может быть,
интересует эксперимент, чем это кончится, а мне хочется пожить покойно. Хоть
годик. Вот и всЈ.
— Хорошо,— бросила Донцова через плечо.— Вас вызовут.
Раздосадованная, она смотрела на Азовкина, ещЈ никак не переключаясь на
новый голос и новое лицо.
Азовкин не вставал. Он сидел, держась за живот. Он поднял только голову
навстречу врачам. Его губы не были сведены в один рот, а каждая губа
выражала своЈ отдельное страдание. В его глазах не было никакого чувства,
кроме мольбы — мольбы к глухим о помощи.
— Ну, что, Коля? Ну как? — Людмила Афанасьевна обняла его с плеча на
плечо.
— Пло-хо,— ответил он тихо, одним ртом, стараясь не выталкивать
грудью воздух, потому что всякий толчок лЈгкими сразу же отдавался к животу
на опухоль.
Полгода назад он шЈл с лопатой через плечо во главе комсомольского
воскресника и пел во всю глотку — а сейчас даже о боли своей не мог
рассказать громче шЈпота.
— Ну, давай, Коля, вместе подумаем,— так же тихо говорила Донцова.—
Может быть, ты устал от лечения? Может быть, тебе больничная обстановка
надоела? Надоела?
— Да…
— Ты ведь здешний. Может, дома отдохнЈшь? Хочешь?.. Выпишем тебя на
месяц-на полтора?
— А потом… примете?..
— Ну, конечно, примем. Ты ж теперь наш. ОтдохнЈшь от уколов. Вместо
этого купишь в аптеке лекарство и будешь класть под язык три раза в день.
— Синэстрол?..
— Да.
Донцова и Гангарт не знали: все эти месяцы Азовкин фанатично {42}
вымаливал у каждой заступающей сестры, у каждого ночного дежурного врача
лишнее снотворное, лишнее болеутоляющее, всякий лишний порошок и таблетку
кроме тех, которыми его кормили и кололи по назначению. Этим запасом
лекарств, набитой матерчатой сумочкой, Азовкин готовил себе спасение вот на
этот день, когда врачи откажутся от него.
— Отдохнуть тебе надо, Коленька… Отдохнуть… Было очень тихо в
палате, и тем слышней, как Русанов вздохнул, выдвинул голову из рук и
объявил:
— Я уступаю, доктор. Колите!

———
5

Как это называется? — расстроена? угнетена? — какой-то невидимый, но
плотный тяжЈлый туман входит в грудь, а всЈ наше облегает и сдавливает к
середине. И мы чувствуем только это сжатие, эту муть, не сразу даже
понимаем, что именно нас так утеснило.
Вот это чувствовала Вера Корнильевна, кончая обход и спускаясь вместе с
Донцовой по лестнице. Ей было очень нехорошо.
В таких случаях помогает вслушаться и разобраться: отчего это всЈ? И
выставить что-то в заслон.
Вот что было: была боязнь за м а м у — так звали между собой Людмилу
Афанасьевну три еЈ ординатора-лучевика. Мамой она приходилась им и по
возрасту — им всем близ тридцати, а ей под пятьдесят; и по тому особенному
рвению, с которым натаскивала их на работу: она сама была старательна до
въедливости и хотела, чтоб ту же старательность и въедливость усвоили все
три «дочери»; она была из последних, ещЈ охватывающих и рентгенодиагностику
и рентгенотерапию, и вопреки направлению времени и дроблению знаний,
добивалась, чтоб еЈ ординаторы тоже удержали обе. Не было секрета, который
она таила бы для себя и не поделилась. И когда Вера Гангарт то в одном, то в
другом оказывалась живей и острей еЈ, то «мама» только радовалась. Вера
работала у неЈ уже восемь лет, от самого института — и вся сила, которую
она в себе теперь чувствовала, сила вытягивать умоляющих людей из
запахнувшей их смерти,— вся произошла от Людмилы Афанасьевны.
Этот Русанов мог причинить «маме» тягучие неприятности. Мудрено голову
приставить, а срубить немудрено.
Да если бы только один Русанов! Это мог сделать любой больной с
ожесточЈнным сердцем. Ведь всякая травля, однажды кликнутая,— она не лежит,
она бежит. Это — не след по воде, это борозда по памяти. Можно еЈ потом
заглаживать, песочком засыпать,— но крикни опять кто-нибудь хоть спьяну:
«бей врачей!» или «бей инженеров!» — и палки уже при руках.
Клочки подозрений остались там и сям, проносятся. Совсем недавно лежал
в их клинике по поводу опухоли желудка шофЈр {43}
МГБ. Он был хирургический, Вера Корнильевна не имела к нему никакого
отношения, но как-то дежурила ночью и делала вечерний обход. Он жаловался на
плохой сон. Она назначила ему бромурал, но узнав от сестры, что мелка
расфасовка, сказала: «Дайте ему два порошка сразу!» Больной взял, Вера
Корнильевна даже не заметила особенного его взгляда. И так бы не узналось,
но лаборантка их клиники была этому шофЈру соседка по квартире, и навещала
его в палате. Она прибежала к Вере Корнильевне взволнованная: шофЈр не выпил
порошков (почему два сразу?), он не спал ночь, а теперь выспрашивал
лаборантку: «Почему еЈ фамилия Гангарт? Расскажи о ней поподробней. Она
отравить меня хотела. Надо ею заняться.»
И несколько недель Вера Корнильевна ждала, что ею з а й м у т с я. И
все эти недели она должна была неуклонно, неошибочно и даже со вдохновением
ставить диагнозы, безупречно отмерять дозы лечения и взглядом и улыбкой
подбодрять больных, попавших в этот пресловутый раковый круг, и от каждого
ожидать взгляда: «А ты не отравительница?»
Вот ещЈ что сегодня было особенно тяжело на обходе: что Костоглотов,
один из самых успешливых больных и к которому Вера Корнильевна была особенно
почему-то добра,— Костоглотов именно так и спросил «маму», подозревая
какой-то злой эксперимент над собой.
Шла удручЈнная с обхода и Людмила Афанасьевна и тоже вспоминала
неприятный случай — с Полиной Заводчиковой, скандальнейшей бабой. Не сама
она была больна, но сын еЈ, а она лежала с ним в клинике. Ему вырезали
внутреннюю опухоль — и она напала в коридоре на хирурга, требуя выдать ей
кусочек опухоли сына. И не будь это Лев Леонидович, пожалуй бы и получила. А
дальше у неЈ была идея — отнести этот кусочек в другую клинику, там
проверить диагноз и если не сойдЈтся с первоначальным диагнозом Донцовой, то
вымогать деньги или в суд подавать. Не один такой случай был на памяти у
каждой из них. Теперь, после обхода, они шли договорить друг с другом то,
чего нельзя было при больных, и принять решения.
С помещениями было скудно в Тринадцатом корпусе, и не находилось
комнатки для врачей лучевого отделения. Они не помещались ни в операторской
«гамма-пушки», ни в операторской длиннофокусных рентгеновских установок на
сто двадцать и двести тысяч вольт. Было место в рентгенодиагностическом, но
там постоянно темно. И поэтому свой стол, где они разбирались с текущими
делами, писали истории болезни и другие бумаги, они держали в лечебном
кабинете короткофокусных рентгеновских установок — как будто мало им было
за годы и годы их работы тошнотного рентгеновского воздуха с его особенным
запахом и разогревом.
Они пришли и сели рядом за большой этот стол без ящиков, грубо
остроганный. Вера Корнильевна перекладывала карточки стационара — женские и
мужские, разделяя, какие она сама обработает, а о каких надо решить вместе.
Людмила Афанасьевна {44} угрюмо смотрела перед собой в стол, чуть выкатив
нижнюю губу и постукивая карандашиком.
Вера Корнильевна с участием взглядывала на неЈ, но не решалась сказать
ни о Русанове, ни о Костоглотове, ни об общей врачебной судьбе — потому что
понятное повторять ни к чему, а высказаться можно недостаточно тонко,
недостаточно осторожно и только задеть, не утешить.
А Людмила Афанасьевна сказала:
— Как же это бесит, что мы бессильны, а?! — (Это могло быть о многих,
осмотренных сегодня.) ЕщЈ постучала карандашиком.— Но ведь нигде ошибки не
было.— (Это могло быть об Азовкине, о Мурсалимове.) — Мы когда-то
шатнулись в диагнозе, но лечили верно. И меньшей дозы мы дать не могли тоже.
Нас погубила бочка.
Вот как! — она думала о Сибгатове! Бывают же такие неблагодарные
болезни, что тратишь на них утроенную изобретательность, а спасти больного
нет сил. Когда Сибгатова впервые принесли на носилках, рентгенограмма
показала полное разрушение почти всего крестца. Шатание было в том, что даже
с консультацией профессора признали саркому кости, и лишь потом постепенно
выявили, что это была гигантоклеточная опухоль, когда в кости появляется
жижа, и вся кость заменяется желеподобной тканью. Однако, лечение совпадало.
Крестец нельзя отнять, нельзя выпилить — это камень, положенный во
главу угла. Оставалось — рентгенооблучение и обязательно сразу большими
дозами — меньшие не могли помочь. И Сибгатов выздоровел! — крестец
укрепился. Он выздоровел, но от бычьих доз рентгена все окружающие ткани
стали непомерно чувствительны и расположены к образованию новых,
злокачественных опухолей. И так от ушиба у него вспыхнула трофическая язва.
И сейчас, когда уже кровь его и ткани его отказывались принять рентген,—
сейчас бушевала новая опухоль, и нечем было еЈ сбить, еЈ только держали.
Для врача это было сознание бессилия, несовершенства методов, а для
сердца — жалость, самая обыкновенная жалость: вот есть такой кроткий,
вежливый, печальный татарин Сибгатов, так способный к благодарности, но всЈ,
что можно для него сделать, это — продлить его страдания.
Сегодня утром Низамутдин Бахрамович вызывал Донцову по специальному
этому поводу: ускорить оборачиваемость коек, а для того во всех
неопределЈнных случаях, когда не обещается решительное улучшение, больных
выписывать. И Донцова была согласна с этим: ведь в приЈмном вестибюле у них
постоянно сидели ожидающие, даже по несколько суток, а из районных
онко-пунктов шли просьбы разрешить прислать больного. Она была согласна в
принципе, и никто, как Сибгатов, так ясно не подпадал под этот принцип,— а
вот выписать его она не могла. Слишком долгая изнурительная борьба велась за
этот один человеческий крестец, чтоб уступить теперь простому разумному
рассуждению, {45} чтоб отказаться даже от простого повторения ходов с
ничтожной надеждой, что ошибЈтся всЈ-таки смерть, а не врач. Из-за Сибгатова
у Донцовой даже изменилось направление научных интересов: она углубилась в
патологию костей из одного порыва — спасти Сибгатова. Может быть, в
приЈмной сидели больные с неменьшей нуждой — а вот она не могла отпустить
Сибгатова и будет хитрить перед главврачом, сколько сможет.
И ещЈ настаивал Низамутдин Бахрамович не задерживать обречЈнных. Смерть
их должна происходить по возможности вне клиники — это тоже увеличит
оборачиваемость коек, и меньше угнетения будет оставшимся, и улучшится
статистика, потому что они будут выписаны не по причине смерти, а лишь «с
ухудшением».
По этому разряду и выписывался сегодня Азовкин. Его история болезни, за
месяцы превратившаяся уже в толстую тетрадочку из коричневатых склеенных
листиков с грубой выделкой, со встрявшими белесоватыми кусочками древесины,
задирающими перо, содержала много фиолетовых и синих цифр и строчек. И оба
врача видели сквозь эту подклеенную тетрадочку вспотевшего от страданий
городского мальчика, как он сиживал на койке, сложенный в погибель, но
читаемые тихим мягким голосом цифры были неумолимее раскатов трибунала, и
обжаловать их не мог никто. Тут было двадцать шесть тысяч «эр» облучения, из
них двенадцать тысяч в последнюю серию, пятьдесят инъекций синэстрола, семь
трансфузий крови, и всЈ равно лейкоцитов только три тысячи четыреста,
эритроцитов… Метастазы рвали оборону как танки, они уже твердели в
средостении, появились в лЈгких, уже воспаляли узлы над ключицами, но
организм не давал помощи, чем их остановить.
Врачи переглядывали и дописывали отложенные карточки, а
сестра-рентгенолаборант тут же продолжала процедуры для амбулаторных. Вот
она ввела четырЈхлетнюю девочку в синем платьице, с матерью. У девочки на
лице были красные сосудистые опухолЈчки, они ещЈ были малы, они ещЈ не были
злокачественны, но принято было облучать их, чтоб они не росли и не
переродились. Сама же девочка мало заботилась, не знала о том, что, может
быть, на крохотной губке своей несла уже тяжЈлую гирю смерти. Она не первый
раз была здесь, уже не боялась, щебетала, тянулась к никелированным деталям
аппаратов и радовалась блестящему миру. Весь сеанс ей был три минуты, но эти
три минуты она никак не хотела посидеть неподвижно под точно направленной на
больное место узкой трубкой. Она тут же изворачивалась, отклонялась, и
рентгенотехник, нервничая, выключала и снова и снова наводила на неЈ трубку.
-Мать держала игрушку, привлекая внимание девочки, и обещала ей ещЈ другие
подарки, если будет сидеть спокойно. Потом вошла мрачная старуха и долго
разматывала платок и снимала кофту. Потом пришла из стационара женщина в
сером халате с шариком цветной опухоли на ступне — просто наколола гвоздЈм
в туфле — и весело разговаривала с сестрой, никак не предполагая, что этот
сантиметровый пустячный шарик, который ей не хотят почему-то отрезать, есть
королева злокачественных опухолей — меланобластома. {46}
Врачи невольно отвлекались и на этих больных, осматривая их и давая
советы сестре, так уже перешло время, когда надо было Вере Корнильевне идти
делать эмбихинный укол Русанову,— и тут она положила перед Людмилой
Афанасьевной последнюю нарочно ею так задержанную карточку Костоглотова.
— При таком запущенном исходном состоянии — такое блистательное
начало,— сказала она.— Только очень уж упрямый. Как бы он правда не
отказался.
— Да попробует он только! — пристукнула Людмила Афанасьевна. Болезнь
Костоглотова была та самая, что у Азовкина, но так обнадЈжливо
поворачивалось лечение и ещЈ б он смел отказаться!
— У вас — да,— согласилась сразу Гангарт.— А я не уверена, что его
переупрямлю. Может, прислать его к вам? — Она счищала с ногтя какую-то
прилепившуюся соринку.— У меня с ним сложились довольно трудные
отношения… Не удаЈтся категорично с ним говорить. Не знаю, почему.
Их трудные отношения начались ещЈ с первого знакомства. Был ненастный
январский день, лил дождь. Гангарт заступила на ночь дежурным врачом по
клинике. Часов около девяти вечера к ней вошла толстая здоровая санитарка
первого этажа и пожаловалась:
— Доктор, там больной один безобразит. Я сама не отобьюсь. Что ж это,
если меры не приймать, так нам на голову сядут.
Вера Корнильевна вышла и увидела, что прямо на полу около запертой
каморки старшей сестры, близ большой лестницы, вытянулся долговязый мужчина
в сапогах, изрыжевшей солдатской шинели, а в ушанке — гражданской, тесной
ему, однако тоже натянутой на голову. Под голову он подмостил вещмешок и по
всему видно, что приготовился спать. Гангарт подошла к нему близко —
тонконогая, на высоких каблучках (она никогда не одевалась небрежно),
посмотрела строго, желая пристыдить взглядом и заставить подняться, но он,
хотя видел еЈ, смотрел вполне равнодушно, не шевельнулся и даже, кажется,
прикрыл глаза.
— Кто вы такой? — спросила она.
— Че-ло-век,— негромко, с безразличием ответил он.
— Вы имеете к нам направление?
— Да.
— Когда вы его получили?
— Сегодня.
По отпечаткам на полу под его боками видно было, что шинель его вся
мокра, как, впрочем, и сапоги, и вещмешок.
— Но здесь нельзя. Мы… не разрешаем тут. Это и просто неудобно…
— У-добно,— вяло отозвался он.— Я — у себя на родине, кого мне
стесняться?
Вера Корнильевна смешалась. Она почувствовала, что не {47} может
прикрикнуть на него, велеть ему встать, да он и не послушается.
Она оглянулась в сторону вестибюля, где днЈм всегда было полно
посетителей и ожидающих, где на трЈх садовых скамьях родственники виделись с
больными, а по ночам, когда клиника запиралась, тут оставляли и тяжЈлых
приезжих, которым некуда было податься. Сейчас в вестибюле стояло только две
скамьи, на одной из них уже лежала старуха, на второй молодая узбечка в
цветастом платке положила ребЈнка и сидела рядом.
В вестибюле-то можно было разрешить лечь на полу, но пол там нечистый,
захоженный.
А сюда входили только в больничной одежде или в белых халатах.
Вера Корнильевна опять посмотрела на этого дикого больного с уже
отходящим безразличием остро-исхудалого лица.
— И у вас никого нет в городе?
— Нет.
— А вы не пробовали — в гостиницы?
— Пробовал,— уже устал отвечать он.
— Здесь — пять гостиниц.
— И слушать не хотят,— он закрыл глаза, кончая аудиенцию.
— Если бы раньше! — соображала Гангарт.— Некоторые наши нянечки
пускают к себе больных ночевать. Они недорого берут. Он лежал с закрытыми
глазами.
— Говорит: хоть неделю буду так лежать! — напала дежурная
санитарка.— На дороге! Пока, мол, койку мне не предоставят! Ишь ты,
озорник! Вставай, не балуй! Стерильно тут! — подступала санитарка.
— А почему только две скамейки? — удивлялась Гангарт.— Вроде ведь
третья была.
— Ту, третью, вон перенесли,— показала санитарка через застеклЈнную
дверь.
Верно, верно, за эту дверь, в коридор к аппаратным, перенесли одну
скамейку для тех ожидающих больных, которые днЈм приходили принимать сеансы
амбулаторно.
Вера Корнильевна велела санитарке отпереть тот коридор, а больному
сказала:
— Я переложу вас удобнее, поднимитесь.
Он посмотрел на неЈ — не сразу доверчиво. Потом с мученьями и
подЈргиваньями боли стал подниматься. Видно, каждое движение и поворот
туловища давались ему трудно. Поднимаясь, он не прихватил в руки вещмешка, а
теперь ему было больно за ним наклониться.
Вера Корнильевна легко наклонилась, белыми пальцами взяла его промокший
нечистый вещмешок и подала ему.
— Спасибо,— криво улыбнулся он.— До чего я дожил… Влажное
продолговатое пятно осталось на полу там, где он лежал.
— Вы были под дождЈм? — вглядывалась она в него со всЈ {48} большим
участием.— Там, в коридоре, тепло, снимите шинель. А вас не знобит?
Температуры нет? — Лоб его весь был прикрыт этой нахлобученной чЈрной
дрянной шапчЈнкой со свисающими меховыми ушами, и она приложила пальцы не ко
лбу, а к щеке.
И прикосновением можно было понять, что температура есть.
— Вы что-нибудь принимаете?
Он смотрел на неЈ уже как-то иначе, без этого крайнего отчуждения.
— Анальгин.
— Есть у вас?
— У-гм.
— А снотворное принести?
— Если можно.
— Да! — спохватилась она.— Направление-то ваше покажите! Он не то
усмехнулся, не то губы его двигались просто велениями боли.
— А без бумажки — под дождь?
Расстегнул верхние крючки шинели и из кармана открывшейся гимнастЈрки
вытащил ей направление, действительно выписанное в этот день утром в
амбулатории. Она прочла и увидела, что это — еЈ больной, лучевой. С
направлением в руке она повернула за снотворным:
— Я сейчас принесу. Идите ложитесь.
— Подождите, подождите! — оживился он.— Бумажечку верните! Знаем мы
эти приЈмчики!
— Но чего вы можете бояться? — она обернулась обиженная.— Неужели вы
мне не верите?
Он посмотрел в колебании. Буркнул:
— А почему я должен вам верить? Мы с вами из одной миски щей не
хлебали…
И пошЈл ложиться.
Она рассердилась и сама уже к нему не вернулась, а через санитарку
послала снотворное и направление, на котором сверху написала «cito»,
подчеркнула и поставила восклицательный знак.
Лишь ночью она прошла мимо него. Он спал. Скамья была удобна для этого,
не свалишься: изгибистая спинка переходила в изгибистое же сидение
полужЈлобом. Мокрую шинель он снял, но всЈ равно ею же и накрылся: одну полу
тянул на ноги, другую на плечи. Ступни сапог свешивались с краю скамьи. На
подмЈтках сапог места живого не было — косячками чЈрной и красной кожи
латали их. На носках были металлические набойки, на каблуках подковки.
Утром Вера Корнильевна ещЈ сказала старшей сестре, и та положила его на
верхней лестничной площадке.
Правда, с того первого дня Костоглотов ей больше не дерзил. Он вежливо
разговаривал с ней обычным городским языком, первый здоровался и даже
доброжелательно улыбался. Но всегда было ощущение, что он может выкинуть
что-нибудь странное.
И действительно, позавчера, когда она вызвала его определить {49}
группу крови, и приготовила пустой шприц взять у него из вены, он спустил
откаченный уже рукав и твердо сказал:
— Вера Корнильевна, я очень сожалею, но найдите способ обойтись без
этой пробы.
— Да почему ж, Костоглотов?
— Из меня уже попили кровушки, не хочу. Пусть даЈт, в ком крови много.
— Но как вам не стыдно? Мужчина! — взглянула она с той природной
женской насмешкой, которой мужчине перенести невозможно.
— А потом что?
— Будет случай — перельЈм вам крови.
— Мне? Переливать? Избавьте! Зачем мне чужая кровь? Чужой не хочу,
своей ни капли не дам. Группу крови запишите, я по фронту знаю.
Как она его ни уговаривала — он не уступал, находя новые неожиданные
соображения. Он уверен был, что это всЈ лишнее.
Наконец, она просто обиделась:
— Вы ставите меня в какое-то глупое смешное положение. Я последний раз
— прошу вас.
Конечно, это была ошибка и унижение с еЈ стороны — о чЈм, собственно,
просить?
Но он сразу оголил руку и протянул:
— Лично для вас — возьмите хоть три кубика, пожалуйста. Из-за того,
что она терялась с ним, однажды произошла нескладность. Костоглотов сказал:
— А вы непохожи на немку. У вас, наверно, фамилия по мужу?
— Да,— вырвалось у неЈ.
Почему она так ответила? В то мгновение показалось обидным сказать
иначе.
Он больше ничего не спросил.
А Гангарт — еЈ фамилия по отцу, по деду. Они обрусевшие немцы.
А как надо было сказать? — я не замужем? я замужем никогда не была?
Невозможно.

———
6

Прежде всего Людмила Афанасьевна повела Костоглотова в аппаратную,
откуда только что вышла больная после сеанса. С восьми утра почти непрерывно
работала здесь большая ставосьмидесятитысячевольтная рентгеновская трубка,
свисающая со штатива на подвесах, а форточка была закрыта, и весь воздух был
наполнен чуть сладковатым, чуть противным рентгеновским теплом.
Этот разогрев, как ощущали его лЈгкие (а был он не просто разогрев),
становился противен больным после полудюжины, после {50} десятка сеансов,
Людмила же Афанасьевна привыкла к нему. За двадцать лет работы здесь, когда
трубки и совсем никакой защиты не имели (она попадала и под провод высокого
напряжения, едва убита не была), Донцова каждый день дышала воздухом
рентгеновских кабинетов, и больше часов, чем допустимо, сидела на
диагностике. И несмотря на все экраны и перчатки, она получила на себя,
наверно, больше «эр», чем самые терпеливые и тяжЈлые больные, только никто
этих «эр» не подсчитывал, не складывал.
Она спешила — но не только, чтоб выйти скорей, а нельзя было лишних
минут задерживать рентгеновскую установку. Показала Костоглотову лечь на
твЈрдый топчан под трубку и открыть живот. Какой-то щекочущей прохладной
кисточкой водила ему по коже, что-то очерчивая и как будто выписывая цифры.
И тут же сестре-рентгенотехнику объяснила схему квадрантов и как
подводить трубку на каждый квадрант. Потом велела ему перевернуться на живот
и мазала ещЈ на спине. Объявила:
— После сеанса — зайдЈте ко мне.
И ушла. А сестра опять велела ему животом вверх и обложила первый
квадрант простынями, потом стала носить тяжЈлые коврики из просвинцованной
резины и закрывать ими все смежные места, которые не должны были сейчас
получить прямого удара рентгена. Гибкие коврики приятно-тяжело облегали
тело.
Ушла и сестра, затворила дверь, и видела его теперь только через
окошечко в толстой стене. Раздалось тихое гудение, засветились
вспомогательные лампы, раскалилась главная трубка.
И через оставленную клетку кожи живота, а потом через прослойки и
органы, которым названия не знал сам обладатель, через туловище
жабы-опухоли, через желудок или кишки, через кровь, идущую по артериям и
венам, через лимфу, через клетки, через позвоночник и малые кости, и ещЈ
через прослойки, сосуды и кожу там, на спине, потом через настил топчана,
четырЈхсантиметровые доски пола, через лаги, через засыпку и дальше, дальше,
уходя в самый каменный фундамент или в землю,— полились жЈсткие
рентгеновские лучи, не представимые человеческому уму вздрагивающие векторы
электрического и магнитного полей, или более понятные снаряды-кванты,
разрывающие и решетящие всЈ, что попадалось им на пути.
И этот варварский расстрел крупными квантами, происходивший беззвучно и
неощутимо для расстреливаемых тканей, за двенадцать сеансов вернул
Костоглотову намерение жить, и вкус жизни, и аппетит, и даже весЈлое
настроение. Со второго и третьего прострела освободясь от болей, делавших
ему невыносимым существование, он потянулся узнать и понять, как же эти
пронизывающие снарядики могут бомбить опухоль и не трогать остального тела.
Костоглотов не мог вполне поддаться лечению, пока для себя не понял его идеи
и не поверил в неЈ.
И он постарался выведать идею рентгенотерапии от Веры Корнильевны, этой
милой женщины, обезоружившей его предвзятость и настороженность с первой
встречи под лестницей, когда {51} он решил, что пусть хоть пожарниками и
милицией его вытаскивают, а доброй волей он не уйдЈт.
— Вы не бойтесь, объясните,— успокаивал еЈ.— Я как тот сознательный
боец, который должен понимать боевую задачу, иначе он не воюет. Как это
может быть, чтобы рентген разрушал опухоль, а остальных тканей не трогал?
Все чувства Веры Корнильевны ещЈ прежде глаз выражались в еЈ отзывчивых
лЈгких губах. И колебание выразилось в них же.
(Что она могла ему рассказать об этой слепой артиллерии, с тем же
удовольствием лупцующей по своим, как и по чужим?)
— Ох, не полагается… Ну, хорошо. Рентген, конечно, разрушает всЈ
подряд. Только нормальные ткани быстро восстанавливаются, а опухолевые нет.
Правду ли, неправду ли сказала, но Костоглотову это понравилось.
— О! На таких условиях я играю. Спасибо. Теперь буду выздоравливать!
И, действительно, выздоравливал. Охотно ложился под рентген и во время
сеанса ещЈ особо внушал клеткам опухоли, что они — разрушаются, что им —
х а н а.
А то и вовсе думал под рентгеном о чЈм попало, даже дремал.
Сейчас вот он обошЈл глазами многие висящие шланги и провода и хотел
для себя объяснить, зачем их столько, и если есть тут охлаждение, то водяное
или масляное. Но мысль его на этом не задержалась и ничего он себе не
объяснил.
Он думал, оказывается, о Вере Гангарт. Он думал, что вот такая милая
женщина никогда не появится у них в Уш-Тереке. И все такие женщины
обязательно замужем. Впрочем, помня этого мужа в скобках, он думал о ней вне
этого мужа. Он думал, как приятно было бы поболтать с ней не мельком, а
долго-долго, хоть бы вот походить по двору клиники. Иногда напугать еЈ
резкостью суждения — она забавно теряется. Милость еЈ всякий раз светит в
улыбке как солнышко, когда она только попадЈтся в коридоре навстречу или
войдЈт в палату. Она не по профессии добра, она просто добра. И — губы…
Трубка зудела с лЈгким призвоном.
Он думал о Вере Гангарт, но думал и о Зое. Оказалось, что самое сильное
впечатление от вчерашнего вечера, выплывшее и с утра, было от еЈ дружно
подобранных грудей, составлявших как бы полочку, почти горизонтальную. Во
время вчерашней болтовни лежала на столе около них большая и довольно
тяжЈлая линейка для расчерчивания ведомостей — не фанерная линейка, а из
струга ной досочки. И весь вечер у Костоглотова был соблазн — взять эту
линейку и положить на полочку еЈ грудей — проверить: соскользнЈт или не
соскользнЈт. Ему казалось, что — не соскользнЈт.
ЕщЈ он с благодарностью думал о том тяжЈлом просвинцован-ном коврике,
который кладут ему ниже живота. Этот коврик давил на него и радостно
подтверждал: «Защищу, не бойся!» {52}
А может быть, нет? А может, он недостаточно толст? А может, его не
совсем аккуратно кладут?
Впрочем, за эти двенадцать дней Костоглотов не просто вернулся к жизни
— к еде, движению и весЈлому настроению. За эти двенадцать дней он вернулся
и к ощущению, самому красному в жизни, но которое за последние месяцы в
болях совсем потерял. И, значит, свинец держал оборону!
А всЈ-таки надо было выскакивать из клиники, пока цел.
Он и не заметил, как прекратилось жужжание, и стали остывать розовые
нити. Вошла сестра, стала снимать с него щитки и простыни. Он спустил ноги с
топчана и тут хорошо увидел на своЈм животе фиолетовые клетки и цифры.
— А как же мыться?
— Только с разрешения врачей.
— Удобненькое устройство. Так это что мне — на месяц заготовили?
Он пошЈл к Донцовой. Та сидела в комнате короткофокусных аппаратов и
смотрела на просвет большие рентгеновские плЈнки. Оба аппарата были
выключены, обе форточки открыты, и больше не было никого.
— Садитесь,— сказала Донцова сухо.
Он сел.
Она ещЈ продолжала сравнивать две рентгенограммы.
Хотя Костоглотов с ней и спорил, но всЈ это была его оборона против
излишеств медицины, разработанных в инструкции. А сама Людмила Афанасьевна
вызывала у него доверие — не только мужской решительностью, чЈткими
командами в темноте у экрана, и возрастом, и безусловной преданностью работе
одной, но больше всего тем, как она с первого дня уверенно щупала контур
опухоли и шла точно-точно по нему. О правильности прощупа ему говорила сама
опухоль, которая тоже что-то чувствовала. Только больной может оценить,
верно ли врач понимает опухоль пальцами. Донцова так щупала его опухоль, что
ей и рентген был не нужен.
Отложив рентгенограммы и сняв очки, она сказала:
— Костоглотов. В вашей истории болезни существенный пробел. Нам нужна
точная уверенность в природе вашей первичной опухоли.— Когда Донцова
переходила на медицинскую речь, еЈ манера говорить очень убыстрялась:
длинные фразы и термины проскакивали одним дыханием.— То, что вы
рассказываете об операции в позапрошлом году, и положение нынешнего
метастаза сходятся к нашему диагнозу. Но всЈ-таки не исключаются и другие
возможности. А это нам затрудняет лечение. Взять пробу сейчас из вашего
метастаза, как вы понимаете, невозможно.
— Слава Богу. Я бы и не дал.
— Я всЈ-таки не понимаю — почему мы не можем получить стЈкол с
первичным препаратом. Вы-то сами вполне уверены, что гистологический анализ
был?
— Да, уверен.
— Но почему в таком случае вам не объявили результата? — {53}
строчила она скороговоркой делового человека. О некоторых словах надо было
догадываться.
А вот Костоглотов торопиться отвык:
— Результата? Такие у нас были бурные события, Людмила Афанасьевна,
такая обстановочка, что, честное слово… Просто стыдно было о моей биопсии
спрашивать. Тут головы летели. Да я и не понимал, зачем биопсия.—
Костоглотов любил, разговаривая с врачами, употреблять их термины.
— Вы не понимали, конечно. Но врачи-то должны были понять, что этим не
играют.
— Вра-чи?
Он посмотрел на сединку, которую она не прятала и не закрашивала,
охватил собранное деловое выражение еЈ несколько скуластого лица.
Как идЈт жизнь, что вот сидит перед ним его соотечественница,
современница и доброжелатель — и на общем их родном русском языке он не
может объяснить ей самых простых вещей. Слишком издалека начинать надо, что
ли. Или слишком рано оборвать.
— И врачи, Людмила Афанасьевна, ничего поделать не могли. Первый
хирург, украинец, который назначил мне операцию и подготовил меня к ней, был
взят на этап в самую ночь под операцию.
— И что же?
— Как что? Увезли.
— Но позвольте, когда его предупредили, он мог… Костоглотов
рассмеялся откровеннее.
— Об этапе никто не предупреждает, Людмила Афанасьевна. В том-то и
смысл, чтобы выдернуть человека внезапно.
Донцова нахмурилась крупным лбом. Костоглотов говорил какую-то
несообразицу.
— Но если у него был операционный больной?..
— Ха! Там принесли ещЈ почище меня. Один литовец проглотил алюминиевую
ложку, столовую.
— Как это может быть?!
— Нарочно. Чтоб уйти из одиночки. Он же не знал, что хирурга увозят.
— Ну, а… потом? Ведь ваша опухоль быстро росла?
— Да, прямо-таки от утра до вечера, серьЈзно… Потом дней через пять
привезли с другого лагпункта другого хирурга, немца, Карла ФЈдоровича.
Во-от… Ну, он осмотрелся на новом месте и ещЈ через денЈк сделал мне
операцию. Но никаких этих слов: «злокачественная опухоль», «метастазы» —
никто мне не говорил. Я их и не знал.
— Но биопсию он послал?
— Я тогда ничего не знал, никакой биопсии. Я лежал после операции, на
мне — мешочки с песком. К концу недели стал учиться спускать ногу с
кровати, стоять — вдруг собирают из лагеря ещЈ этап, человек семьсот,
называется «бунтарей». И в этот этап попадает мой смирнейший Карл ФЈдорович.
Его взяли из жилою барака, не дали обойти больных последний раз. {54}
— Дикость какая!
— Да это ещЈ не дикость.— Костоглотов оживился больше обычного.—
Прибежал мой дружок, шепнул, что я тоже в списке на тот этап, начальница
санчасти мадам Дубинская дала согласие. Дала согласие, зная, что я ходить не
могу, что у меня швы не сняты, вот сволочь!.. Простите… Ну, я твердо
решил: ехать в телячьих вагонах с неснятыми швами — загноится, это смерть.
Сейчас за мной придут, скажу: стреляйте тут, на койке, никуда не поеду.
Твердо! Но за мной не пришли. Не потому, что смиловалась мадам Дубинская,
она ещЈ удивлялась, что меня не отправили. А разобрались в
учЈтно-распределительной части: сроку мне оставалось меньше года. Но я
отвлЈкся… Так вот я подошЈл к окну и смотрю. За штакетником больницы —
линейка, метров двадцать от меня, и на неЈ уже готовых с вещами сгоняют на
этап. Оттуда Карл ФЈдорыч меня в окне увидал и кричит: «Костоглотов!
Откройте форточку!» Ему надзор: «Замолчи, падло!» А он: «Костоглотов!
Запомните! Это очень важно! Срез вашей опухоли я направил на гистологический
анализ в Омск, на кафедру патанатомии, запомните!» Ну и… угнали их. Вот
мои врачи, ваши предшественники. В чЈм они виноваты?
Костоглотов откинулся в стуле. Он разволновался. Его охватило воздухом
той больницы, не этой.
Отбирая нужное от лишнего (в рассказах больных всегда много лишнего),
Донцова вела своЈ:
— Ну, и что ж ответ из Омска? Был? Вам объявили? Костоглотов пожал
остроуглыми плечами.
— Никто ничего не объявлял. Я и не понимал, зачем мне это Карл
ФЈдорович крикнул. Только вот прошлой осенью, в ссылке, когда меня уж очень
забрало, один старичок-гинеколог, мой друг, стал настаивать, чтоб я
запросил. Я написал в свой лагерь. Ответа не было. Тогда написал жалобу в
лагерное управление. Месяца через два ответ пришЈл такой: «При тщательной
проверке вашего архивного дела установить анализа не представляется
возможности.» Мне так тошно уже становилось от опухоли, что переписку эту я
бы бросил, но поскольку всЈ равно и лечиться меня комендатура не
выпускала,— я написал наугад и в Омск, на кафедру патанатомии. И оттуда
быстро, за несколько дней, пришЈл ответ — вот уже в январе, перед тем, как
меня выпустили сюда.
— Ну вот, вот! Этот ответ! Где он?!
— Людмила Афанасьевна, я сюда уезжал — у меня… Безразлично всЈ. Да
и бумажка без печати, без штампа, это просто письмо от лаборанта кафедры.
Она любезно пишет, что именно от той даты, которую я называю, именно из того
посЈлка поступил препарат, и анализ был сделан и подтвердил вот…
подозреваемый вами вид опухоли. И что тогда же ответ был послан
запрашивающей больнице, то есть нашей лагерной. И вот это очень похоже на
тамошние порядки, я вполне верю: ответ пришЈл, никому не был нужен, и мадам
Дубинская…
Нет, Донцова решительно не понимала такой логики! Руки еЈ {55} были
скрещены, и она нетерпеливо прихлопнула горстями повыше локтей.
— Да ведь из такого ответа следовало, что вам немедленно нужна
рентгенотерапия!
— Ко-го? — Костоглотов шутливо прижмурился и посмотрел на Людмилу
Афанасьевну.— Рентгенотерапия?
Ну вот, он четверть часа рассказывал ей — и что же рассказал? Она
снова ничего не понимала.
— Людмила Афанасьевна! — воззвал он.— Нет, чтоб тамошний мир
вообразить… Ну, о нЈм совсем не распространено представление! Какая
рентгенотерапия! ЕщЈ боль у меня не прошла на месте операции, вот как сейчас
у Ахмаджана, а я уже был на общих работах и бетон заливал. И не думал, что
могу быть чем-то недоволен. Вы не знаете, сколько весит глубокий ящик с
жидким бетоном, если его вдвоЈм поднимать?
Она опустила голову.
— Ну пусть. Но вот теперь этот ответ с кафедры патанатомии — почему
же он без печати? Почему он — частное письмо?
— ЕщЈ спасибо, что хоть частное письмо! — уговаривал Костоглотов.—
Попался добрый человек. ВсЈ-таки добрых людей среди женщин больше, чем среди
мужчин, я замечаю… А частное письмо — из-за нашей треклятой секретности!
Она и пишет дальше: однако препарат опухоли был прислан к нам безымянно, без
указания фамилии больного. Поэтому мы не можем дать вам официальной справки
и стЈкла препарата тоже не можем выслать.— Костоглотов начал раздражаться.
Это выражение быстрее других завладевало его лицом.— Великая
государственная тайна! Идиоты! Трясутся, что на какой-то там кафедре узнают,
что в каком-то лагере томится некий узник Костоглотов. Брат Людовика! Теперь
анонимка будет там лежать, а вы будете голову ломать, как меня лечить. Зато
тайна!
Донцова смотрела твердо и ясно. Она не уходила от своего.
— Что ж, и это письмо я должна включить в историю болезни.
— Хорошо. Вернусь в свой аул — и сейчас же вам его вышлю.
— Нет, надо быстрей. Этот ваш гинеколог не найдЈт, не вышлет?
— Да найти-то найдЈт… А сам я когда поеду? — Костоглотов смотрел
исподлобья.
— Вы поедете тогда,— с большим значением отвесила Донцова,— когда я
сочту нужным прервать ваше лечение. И то на время.
Этого мига и ждал Костоглотов в разговоре! Его-то и нельзя было
пропускать без боя!
— Людмила Афанасьевна! Как бы нам установить не этот тон взрослого с
ребЈнком, а — взрослого со взрослым? СерьЈзно. Я вам сегодня на обходе…
— Вы мне сегодня на обходе,— погрознело крупное лицо Донцовой,—
устроили позорную сцену. Что вы хотите? — будоражить больных? Что вы им в
голову вколачиваете?
— Что я хотел? — Он говорил не горячась, тоже со значением, {56} и
стул занимал прочно, спиной о спинку.— Я хотел только напомнить вам о своЈм
праве распоряжаться своей жизнью. Человек — может распоряжаться своей
жизнью, нет? Вы признаЈте за мной такое право?
Донцова смотрела на его бесцветный извилистый шрам и молчала.
Костоглотов развивал:
— Вы сразу исходите из неверного положения: раз больной к вам
поступил, дальше за него думаете вы. Дальше за него думают ваши инструкции,
ваши пятиминутки, программа, план и честь вашего лечебного учреждения. И
опять я — песчинка, как в лагере, опять от меня ничего не зависит.
— Клиника берЈт с больных письменное согласие перед операцией,—
напомнила Донцова.
(К чему это она об операции?.. Вот уж на операцию он ни за что!)
— Спасибо! За это — спасибо, хотя она так делает для собственной
безопасности. Но кроме операции — ведь вы ни о чЈм не спрашиваете больного,
ничего ему не поясняете! Ведь чего стоит один рентген!
— О рентгене — где это вы набрались слухов? — догадывалась
Донцова.— Не от Рабиновича ли?
— Никакого Рабиновича я не знаю! — уверенно мотнул головой
Костоглотов.— Я говорю о принципе.
(Да, именно от Рабиновича он слышал эти мрачные рассказы о последствиях
рентгена, но обещал его не выдавать. Рабинович был амбулаторный больной, уже
получивший двести с чем-то сеансов, тяжело переносивший их и с каждым
десятком приближавшийся, как он ощущал, не к выздоровлению, а к смерти. Там,
где жил он — в квартире, в доме, в городе, никто его не понимал: здоровые
люди, они с утра до вечера бегали и думали о каких-то удачах и неудачах,
казавшихся им очень значительными. Даже своя семья уже устала от него.
Только тут, на крылечке противоракового диспансера, больные часами слушали
его и сочувствовали. Они понимали, что это значит, когда окостенел подвижный
треугольник «дужки» и сгустились рентгеновские рубцы по всем местам
облучения.)
Скажите, он говорил о принципе!.. Только и не хватало Донцовой и еЈ
ординаторам проводить дни в собеседованиях с больными о принципах лечения!
Когда б тогда и лечить!
Но такой дотошный любознательный упрямец, как этот, или как Рабинович,
изводивший еЈ выяснениями о ходе болезни, попадались на пятьдесят больных
один, и не миновать было тяжкого жребия иногда с ними объясняться. Случай же
с Костоглотовым был особый и медицински: особый в том небрежном, как будто
заговорно-злобном ведении болезни до неЈ, когда он был допущен, дотолкнут до
самой смертной черты — и особый же в том крутом исключительно-быстром
оживлении, которое под рентгеном у него началось.
— Костоглотов! За двенадцать сеансов рентген сделал вас живым {57}
человеком из мертвеца — и как же вы смеете руку заносить на рентген? Вы
жалуетесь, что вас в лагере и ссылке не лечили, вами пренебрегали — и тут
же вы жалуетесь, что вас лечат и о вас беспокоятся. Где логика?
— Получается, логики нет,— потряс чЈрными кудлами Костоглотов.— Но
может быть, еЈ и не должно быть, Людмила Афанасьевна? Ведь человек же —
очень сложное существо, почему он должен быть объяснЈн логикой? или там
экономикой? или физиологией? Да, я приехал к вам мертвецом, и просился к
вам, и лежал на полу около лестницы — и вот вы делаете логический вывод,
что я приехал к вам спасаться л ю б о й ц е н о й. А я не хочу — любой
ценой!! Такого и на свете нет ничего, за что б я согласился платить любую
цену! — Он стал спешить, как не любил, но Донцова клонилась его перебить, а
ещЈ тут много было высказать.— Я приехал к вам за облегчением страданий! Я
говорил: мне очень больно, помогите! И вы помогли! И вот мне не больно.
Спасибо! Спасибо! Я — ваш благодарный должник. Только теперь — отпустите
меня! Дайте мне, как собаке, убраться к себе в конуру и там отлежаться и
отлизаться.
— А когда вас снова подопрЈт — вы опять приползЈте к нам?
— Может быть. Может быть, опять приползу.
— И мы должны будем вас принять?
— Да!! И в этом я вижу ваше милосердие! А вас беспокоит что? —
процент выздоровления? отчЈтность? Как вы запишете, что отпустили меня после
пятнадцати сеансов, если Академия медицинских наук рекомендует не меньше
шестидесяти?
Такой сбивчивой ерунды она ещЈ никогда не слышала. Как раз с точки
зрения отчЈтности очень выгодно было сейчас его выписать с «резким
улучшением», а через пятьдесят сеансов этого не будет.
А он всЈ толок своЈ:
— С меня довольно, что вы опухоль попятили. И остановили. Она — в
обороне. И я в обороне. Прекрасно. Солдату лучше всего живЈтся в обороне. А
вылечить «до конца» вы всЈ равно не сможете, потому что никакого конца у
ракового лечения не бывает. Да и вообще все процессы природы характеризуются
асимптотическим насыщением, когда большие усилия приводят уже к малым
результатам. Вначале моя опухоль разрушалась быстро, теперь пойдЈт медленно
— так отпустите меня с остатками моей крови.
— Где вы этих сведений набрались, интересно? — сощурилась Донцова.
— А я, знаете, с детства любил подчитывать медицинские книги.
— Но чего именно вы боитесь в нашем лечении?
— Чего мне бояться — я не знаю, Людмила Афанасьевна, я не врач. Это,
может быть, знаете вы, да не хотите мне объяснить. Вот например. Вера
Корнильевна хочет назначить мне колоть глюкозу…
— Обязательно. {58}
— А я — не хочу.
— Да почему же?
— Во-первых, это неестественно. Если мне уж очень нужен виноградный
сахар — так давайте мне его в рот! Что это придумали в двадцатом веке:
каждое лекарство — уколом? Где это видано в природе? у животных? ПройдЈт
сто лет — над нами как над дикарями будут смеяться. А потом — как колют?
Одна сестра попадЈт сразу, а другая истычет весь этот вот… локтевой сгиб.
Не хочу! Потом я вижу, что вы подбираетесь к переливанию мне крови…
— Вы радоваться должны! Кто-то отдаЈт вам свою кровь! Это — здоровье,
это — жизнь!
— А я не хочу! Одному чечену тут при мне перелили, его потом на койке
подбрасывало три часа, говорят: «неполное совмещение». А кому-то ввели кровь
мимо вены, у него шишка на руке вскочила. Теперь компрессы и парят целый
месяц. А я не хочу.
— Но без переливания крови нельзя давать много рентгена.
— Так не давайте!! Почему вообще вы берЈте себе право решать за
другого человека? Ведь это — страшное право, оно редко ведЈт к добру.
Бойтесь его! Оно не дано и врачу.
— Оно именно дано врачу! В первую очередь — ему! — убеждЈнно
вскрикнула Донцова, уже сильно рассерженная.— А без этого права не было б и
медицины никакой!
— А к чему это ведЈт? Вот скоро вы будете делать доклад о лучевой
болезни, так?
— Откуда вы знаете? — изумилась Людмила Афанасьевна.
— Да это легко предположить…
(Просто лежала на столе толстая папка с машинописными листами. Надпись
на папке приходилась Костоглотову вверх ногами, но за время разговора он
прочЈл еЈ и обдумал.)
— … легко догадаться. Потому что появилось новое название и, значит,
надо делать доклады. Но ведь и двадцать лет назад вы облучали какого-нибудь
такого Костоглотова, который отбивался, что боится лечения, а вы уверяли,
что всЈ в порядке, потому что ещЈ не знали лучевой болезни. Так и я теперь:
ещЈ не знаю, чего мне надо бояться, но — отпустите меня! Я хочу
выздоравливать собственными силами. Вдруг да мне станет лучше, а?
Есть истина у врачей: больного надо не пугать, больного надо
подбодрять. Но такого назойного больного, как Костоглотов, надо было,
напротив, ошеломить.
— Лучше? Н е с т а н е т! Могу вас заверить,— она прихлопнула
четырьмя пальцами по столу как хлопушкой муху,— не станет! Вы — она ещЈ
соразмеряла удар, — у м р Ј т е!
И смотрела, как он вздрогнет. Но он только затих.
— У вас будет судьба Азовкина. Видели, да? Ведь у вас с ним одна
болезнь и запущенность почти одинаковая. Ахмаджана мы спасаем — потому что
его стали облучать сразу после операции. А у вас потеряно два года, вы
думайте об этом! И нужно было сразу делать вторую операцию — ближнего по
ходу следования лимфоузла, а вам пропустили, учтите. И метастазы потекли!
Ваша опухоль {59}
— из самых опасных видов рака! Она опасна тем, что скоротечна и
резко-злокачественна, то есть очень быстро даЈт метастазы. ЕЈ смертность
совсем недавно составляла девяносто пять процентов, вас устраивает? Вот, я
вам покажу…
Она вытащила папку из груды и начала рыться в ней. Костоглотов молчал.
Потом заговорил, но тихо, совсем не так уверенно, как раньше:
— Откровенно говоря, я за жизнь не очень-то держусь. Не только впереди
у меня еЈ нет, но и сзади не было. И если проглянуло мне пожить полгодика —
надо их и прожить. А на десять-двадцать лет планировать не хочу. Лишнее
лечение — лишнее мучение. НачнЈтся рентгеновская тошнота, рвоты — зачем?..
— Нашла! Вот! Это наша статистика.— И она повернула к нему двойной
тетрадный листик. Через весь развЈрнутый лист шло название его опухоли, а
потом над левой стороной: «Уже умерли», над правой: «ЕщЈ живы». И в три
колонки писались фамилии — в разное время, карандашами, чернилами. В левой
стороне помарок не было, а в правой — вычЈркивания, вычЈркивания,
вычЈркивания…— Так вот. При выписке мы записываем каждого в правый
список, а потом переносим в левый. Но всЈ-таки есть счастливцы, которые
остаются в правом, видите?
Она дала ему ещЈ посмотреть список и подумать.
— Вам кажется, что вы выздоровели! — опять приступила энергично.— Вы
— больны, как и были. Каким пришли к нам, такой и остались. Единственное,
что выяснилось — что с вашей опухолью можно бороться! Что не всЈ ещЈ
погибло. И в этот момент вы заявляете, что уйдЈте? Ну, уходите! Уходите!
Выписывайтесь хоть сегодня! Я сейчас дам распоряжение… А сама занесу вас
вот в этот список. ЕщЈ не умерших.
Он молчал.
— А? Решайте!
— Людмила Афанасьевна,—примирительно выдвинул Костоглотов.— Ну, если
нужно какое-то разумное количество сеансов — пять, десять…
— Не пять и не десять! Ни одного! Или — столько, сколько нужно!
Например, с сегодняшнего дня — по два сеанса, а не по одному. И все виды
лечения, какие понадобятся! И курить бросите! И ещЈ обязательное условие:
переносить лечение не только с верой, но и с р а д о с т ь ю! С радостью!
Вот только тогда вы вылечитесь!
Он опустил голову. Отчасти-то сегодня он торговался с запросом. Он
опасался, как бы ему не предложили операцию — но вот и не предлагали. А
облучиться ещЈ можно, ничего. В запасе у Костоглотова было секретное
лекарство — иссык-кульский корень, и он рассчитывал уехать к себе в глушь
не просто, а полечиться корнем. Имея корень, он вообще-то приезжал в этот
раковый диспансер только для пробы.
А доктор Донцова, видя, что победила, сказала великодушно:
— Хорошо, глюкозы давать вам не буду. Вместо неЈ — другой укол,
внутримышечный. {60}
Костоглотов улыбнулся:
— Ну, это я вам уступаю.
— И пожалуйста: ускорьте пересылку омского письма. Он шЈл от неЈ и
думал, что идЈт между двумя вечностями. С одной стороны — список обречЈнных
умереть. С другой стороны в е ч н а я ссылка. Вечная, как звЈзды. Как
галактики.

———
7

А вот начни б он допытываться, что это за укол, какая цель его и нужен
ли он действительно и оправдан ли морально; если б Людмиле Афанасьевне
пришлось объяснять Костоглотову смысл и возможные последствия этого нового
лечения,— очень может быть, что он бы и окончательно взбунтовался.
Но именно тут, исчерпав свои блестящие доводы, он сдал.
А она нарочно схитрила, сказала, как о пустяке, потому что устала уже
от этих объяснений, а знала твердо, что именно теперь, когда проверено было
на больном воздействие рентгена в чистом виде, пришла пора нанести опухоли
ещЈ новый удар, очень рекомендуемый для данного вида рака современными
руководствами. Прозревая нерядовую удачу в лечении Костоглотова, она не
могла послабить его упрямству и не обрушить на него всех средств, в которые
верила. Правда, не было стЈкол с первичным препаратом, но вся интуиция еЈ,
наблюдательность и память подсказывали, что опухоль — та самая, именно та,
не тератома и не саркома.
По этому самому типу опухолей с этим именно движением метастазов,
доктор Донцова писала кандидатскую диссертацию. То есть, не то чтобы писала
постоянно, а когда-то начинала, бросала, опять писала, и друзья убеждали,
что всЈ отлично получится, но, заставленная и задавленная обстоятельствами,
она уже не предвидела когда-нибудь еЈ защитить. Не потому, что у неЈ не
хватало опыта или материала, но слишком много было того и другого, и
повседневно они звали еЈ то к экрану, то в лабораторию, то к койке, а
заниматься подбором и описанием рентгеноснимков, и формулировками, и
систематизацией, да ещЈ сдачей кандидатского минимума — не было сил
человеческих. Можно было получить научный отпуск на полгода,— но никогда не
было в клинике таких благополучных больных и того первого дня, с которого
можно было прекратить консультации трЈх молодых ординаторов и уйти на
полгода.
Людмила Афанасьевна слышала, будто бы Лев Толстой сказал про своего
брата: он имел все способности писателя, но не имел недостатков, делающих
писателем. Наверное, и она не имела тех недостатков, которые делают людей
кандидатами наук. Ей, в общем, не было надо слышать шЈпот позади: «она не
просто врач, она кандидат медицинских наук». Или чтобы перед статьЈй еЈ
(второй десяток их уже печатался, маленьких, но всЈ по делу) шли эти
дополнительные, {61} мелкие, но такие весомые буквочки. Правда, деньги
лишние — никогда не лишние. Но уж раз не получилось, так не получилось.
Тою, что называется научно-общественная работа, полно было и без
диссертации. В их диспансере бывали клинико-анатомические конференции с
разбором ошибок в диагностике и лечении, с докладами о новых
методах-обязательно было их посещать и обязательно активно участвовать
(правда, лучевики и хирурги и без того каждый день советовались, и
разбирались в ошибках, и применяли новые методы,—но конференции были сами
собой). А ещЈ было городское научное общество рентгенологов — с докладами и
демонстрациями. А ещЈ недавно образовалось и научное общество онкологов, где
Донцова была не только участник, но и секретарь, и где, как со всяким новым
делом, суета была повышенная. А ещЈ был Институт усовершенствования врачей.
А ещЈ была переписка с рентгенологическим Вестником, и онкологическим
Вестником, и Академией меднаук, и информационным центром,— и получалось,
что хотя Большая Наука была как будто вся в Москве и в Ленинграде, а они тут
как будто просто лечили, но дня не проходило, чтоб досталось только лечить,
а о науке не хлопотать.
Так и сегодня. Ей надо было звонить председателю общества рентгенологов
насчЈт своего близкого доклада. И надо было срочно просмотреть две маленькие
журнальные статьи. И ответить на одно письмо в Москву. И на одно письмо в
глухой онкопункт, откуда спрашивали разъяснения.
А скоро старший хирург, закончив операционный день, должна была, по
уговору, показать Донцовой для консультации одну свою гинекологическую
больную. А ещЈ надо было к концу амбулаторного приЈма пойти посмотреть с
одной из своих ординаторов этого больного из Ташауза с подозрением на
опухоль тонкого кишечника. И сама же она на сегодня назначила разобраться с
рентгенолаборантами, как им уплотнить работу установок, чтобы больше
пропускать больных. И эмбихинный укол Русанову не надо было упустить из
памяти, подняться проведать; таких больных они лишь недавно стали лечить
сами, до сих пор отсылали в Москву.
А она потеряла время на вздорное препирательство с упрямцем
Костоглотовым! — методическое баловство. ЕщЈ во время их разговора два раза
заглядывали в дверь мастера, которые вели дополнительный монтаж на
гамма-установке. Они хотели доказать Донцовой необходимость каких-то работ,
не предусмотренных сметой, и чтоб она подписала им на эти работы акт и
убедила главврача. Теперь они еЈ потащили туда, но прежде в коридоре сестра
передала ей телеграмму. Телеграмма была из Новочеркасска — от Анны Зацырко.
Пятнадцать лет они уже не виделись и не переписывались, но это была еЈ
хорошая старая подруга, с которой они вместе были в акушерской школе в
Саратове, ещЈ до мединститута, в 1924 году. Анна телеграфировала, что
старший сын еЈ Вадим поступит сегодня или завтра в клинику к Люсе из
геологической экспедиции, и просит она о дружеском внимании к нему, и ей
честно написать, что с ним. Людмила Афанасьевна взволновалась, {62} покинула
мастеров и пошла просить старшую сестру задержать до конца дня место
Азовкина для Вадима Зацырко. Старшая сестра Мита, как всегда, бегала по
клинике, и не так легко еЈ было найти. Когда же она нашлась и обещала место
для Вадима, она озадачила Людмилу Афанасьевну тем, что лучшую сестру их
лучевого отделения Олимпиаду Владиславовну требуют на десять дней на
городской семинар профказначеев — и десять дней еЈ надо кем-то заменять.
Это было настолько недопустимо и невозможно, что вместе с Митой Донцова тут
же решительным шагом пошла через много комнат в регистратуру — звонить в
райком союза и отбивать. Но был занят телефон сперва с этой стороны, потом с
той, потом перешвырнули их звонить в обком союза, а оттуда удивлялись их
политической беспечности и неужели они предполагают, что профсоюзная касса
может быть оставлена на произвол. Ни райкомовцев, ни обкомовцев, ни самих,
ни родных — никого ещЈ, видно, не укусила опухоль и, как думали они, не
укусит. Заодно позвонив в общество рентгенологов, Людмила Афанасьевна,
рванулась просить о заступничестве главврача, но тот сидел с какими-то
посторонними людьми и обсуждал намеченный ремонт одного крыла их здания. Так
всЈ осталось неопределЈнно, и она пошла к себе через
рентгено-диагностический, где сегодня не работала. Тут был перерыв,
записывались при красном фонаре результаты, и тут же доложили Людмиле
Афанасьевне, что подсчитали запасы плЈнки и при нынешнем расходе еЈ хватит
не больше, как на три недели, а это значит — уже авария, потому что меньше
месяца заявки на плЈнки не выполняют. Отсюда ясно стало Донцовой, что надо
сегодня же или завтра свести аптекаря и главврача, а это нелегко, и
заставить их послать заявку.
Затем ей путь перегородили мастера гамма-установки, и она подписала им
акт. Кстати было зайти и к рентгенолаборантам. Тут она села, и стали
подсчитывать. По исконным техническим условиям аппарат должен работать один
час, а полчаса отдыхать, но это давно было забыто и заброшено, а работали
все аппараты девять часов без перерыва, то есть полторы рентгеновские смены.
Однако и при такой загрузке и при том, что проворные лаборанты быстро
сменяли больных под аппаратами, всЈ равно не умещались дать столько сеансов,
сколько хотели. Надо было успевать пропускать амбулаторных по разу в день, а
клинических некоторых — и по два (как с сегодняшнего дня назначено было
Костоглотову) — чтоб усилить удар по опухоли, да и ускорить оборачиваемость
коек. Для этого тайком от технического надзора перешли на ток в двадцать
миллиампер вместо десяти: получалось вдвое быстрее, хотя трубки, очевидно,
изнашивались тоже быстрей. А всЈ равно не умещались! И сегодня Людмила
Афанасьевна пришла разметить в списках, каким больным и на сколько сеансов
она разрешает не ставить (это тоже укорачивало сеанс вдвое) миллиметрового
медного фильтра, оберегающего кожу, а каким ставить фильтр
полумиллиметровый.
Тут она поднялась на второй этаж посмотреть, как ведЈт себя {63} после
укола Русанов. Затем пошла в кабинет короткофокусных аппаратов, где снова
уже шло облучение больных и хотела приняться за свои статьи и письма, как
постучала вежливо Елизавета Анатольевна и попросила разрешения обратиться.
Елизавета Анатольевна была просто «нянечкой» лучевого отделения, однако
ни у кого язык не поворачивался звать еЈ на «ты», Лизой или тЈтей Лизой, как
зовут даже старых санитарок даже молодые врачи. Это была хорошо воспитанная
женщина, в свободные часы ночных дежурств она сидела с книжками на
французском языке,— а вот почему-то работала санитаркой в онкодиспансере, и
очень исполнительно. Правда, она имела тут полторы ставки, и некоторое время
здесь платили ещЈ пятьдесят процентов за рентгеновскую вредность, но вот
надбавку нянечкам свели до пятнадцати процентов, а Елизавета Анатольевна не
уходила.
— Людмила Афанасьевна! — сказала она, чуть изгибаясь в извинение, как
это бывает у повышенно вежливых людей.— Мне очень неловко беспокоить вас по
мелкому поводу, но ведь просто берЈт отчаяние! — ведь нет же тряпок, совсем
нет! Чем убирать?
Да, вот это ещЈ была забота! Министерство предусматривало снабжение
онкодиспансера радиевыми иголками, гамма-пушкой, аппаратами «Стабиливольт»,
новейшими приборами для переливания крови, последними синтетическими
лекарствами,— но для простых тряпок и простых щЈток в таком высоком списке
не могло быть места. Низамутдин же Бахрамович отвечал: если министерство не
предусмотрело — неужели я вам буду на свои деньги покупать? Одно время
рвали на тряпки изветшавшее бельЈ — но хозорганы спохватились и запретили
это, заподозрив тут расхищение нового белья. Теперь требовали изветшавшее
свозить и сдавать в определЈнное место, где авторитетная комиссия актировала
его и потом рвала.
— Я думаю,— говорила Елизавета Анатольевна,— может быть, мы все,
сотрудники лучевого отделения, обяжемся принести из дому по одной тряпке и
так выйдем из положения, а?
— Да что ж,— вздохнула Донцова,— наверное, ничего и не остаЈтся. Я
согласна. Вы это, пожалуйста, предложите Олимпиаде Владиславовне…
Да! Саму-то Олимпиаду Владиславовну надо было идти выручать. Ведь
просто же нелепость — лучшую опытную сестру выключить из работы на десять
дней.
И она пошла звонить. И ничего не добилась опять. Тут сразу же пошла она
смотреть больного из Ташауза. Сперва сидела в темноте, приучая глаза. Потом
смотрела бариевую взвесь в тонком кишечнике больного — то стоя, то опуская
защитный экран как стол и кладя больного на один бок и на другой для
фотографирования. Проминая в резиновых перчатках живот больного и совмещая с
его криками «больно» слепые расплывчатые зашифрованные оттенки пятен и
теней, Людмила Афанасьевна перевела их в диагноз.
Где-то за всеми этими делами миновал и еЈ обеденный перерыв, {64}
только она никогда его не отмечала, не выходила с бутербродиком в сквер даже
летом.
Сразу же пришли еЈ звать на консультацию в перевязочную. Там старший
хирург сперва предварила Людмилу Афанасьевну об истории болезни, затем
вызвали больную и смотрели еЈ. Донцова пришла к выводу: спасение возможно
только одно — путЈм кастрации. Больная, всего лишь лет сорока, заплакала.
Дали ей поплакать несколько минут. «Да ведь это конец жизни!.. Да ведь меня
муж бросит…»
— А вы мужу и не говорите, что за операция! — втолковывала ей Людмила
Афанасьевна.— Как он узнает? Он никогда и не узнает. В ваших силах это
скрыть.
Поставленная спасать жизнь, именно жизнь — и в их клинике почти всегда
шло о жизни, о меньшем не шло,—Людмила Афанасьевна непреклонно считала, что
всякий ущерб оправдан, если спасается жизнь.
Но сегодня, как ни кружилась она по клинике, что-то мешало весь день еЈ
уверенности, ответственности и властности.
Была ли это ясно ощущаемая боль в области желудка у неЈ самой?
Некоторые дни она не чувствовала еЈ, некоторые дни слабей, сегодня —
сильней. Если б она не была онкологом, она бы не придала значения этой боли
или, напротив, бесстрашно пошла бы на исследования. Но слишком хорошо она
знала эту ниточку, чтобы отмотать первый виток: сказать родным, сказать
товарищам по работе. Сама-то для себя она пробавлялась русским авосем: а
может обойдЈтся? а может только нервное ощущение?
Нет, не это, ещЈ другое мешало ей весь день, как будто она занозилась.
Это было смутно, но настойчиво. Наконец теперь, придя в свой уголок к столу
и коснувшись этой папки «Лучевая болезнь», подмеченной доглядчивым
Костоглотовым, она поняла, что весь день не только взволнована, но уязвлена
спором с ним о праве лечить.
Она ещЈ слышала его фразу: лет двадцать назад вы облучали какого-нибудь
Костоглотова, который умолял вас не облучать, но вы же не знали о лучевой
болезни!
Она действительно должна была скоро делать сообщение в обществе
рентгенологов на тему: «О поздних лучевых изменениях». Почти то самое, в чЈм
упрекал еЈ Костоглотов.
Лишь совсем недавно, год-два, как у неЈ и у других рентгенологов-
здесь, и в Москве, и в Баку-стали появляться эти случаи, не сразу понятые.
Возникло подозрение. Потом догадка. Об этом стали писать друг другу письма,
говорили — пока не в докладах, а в перерывах между докладами. Тут кто-то
прочЈл реферат по американским журналам — назревало что-то похожее и у
американцев. А случаи нарастали, ещЈ и ещЈ приходили больные с жалобами — и
вдруг это всЈ получило одно название: «Поздние лучевые изменения», и настало
время говорить о них с кафедр и что-то решать.
Смысл был тот, что рентгеновские лечения, благополучно, успешно или
даже блистательно закончившиеся десять и пятнадцать {65} лет тому назад
дачею крупных доз облучения,— выявлялись теперь в облучЈнных местах
неожиданными разрушениями и искажениями.
Не обидно было, или во всяком случае оправдано, если те давние
облучения проводились по поводу злокачественных опухолей. Тут не было выхода
даже и с сегодняшней точки зрения: больного спасали единственным образом от
неминуемой смерти и только большими дозами, потому что малые помочь не
могли. И, приходя теперь с увечьем, он должен был понять, что это плата за
уже прожитые добавленные ему годы и ещЈ за те, которые оставались впереди.
Но тогда, десять, и пятнадцать, и восемнадцать лет назад, когда не было
и названия «лучевая болезнь», рентгеновское облучение представлялось
способом таким прямым, надЈжным и абсолютным, таким великолепным достижением
современной медицинской техники, что считалось отсталостью мышления и чуть
ли не саботажем в лечении трудящихся — отказываться от него и искать
другие, параллельные или окольные, пути. Боялись только острых ранних
поражений тканей и костей, но их тогда же научились и избегать. И —
облучали! облучали с увлечением! Даже доброкачественные опухоли. Даже у
маленьких детей.
А теперь эти дети, ставшие взрослыми, юноши и девушки, иногда и
замужние, приходили с необратимыми увечьями в тех местах, которые так ретиво
облучались.
Минувшей осенью пришЈл — не сюда, не в раковый корпус, а в
хирургический, но Людмила Афанасьевна узнала и тоже добилась его посмотреть
— пятнадцатилетний мальчик, у которого рука и нога одной стороны отставали
в росте от другой, и так же — кости черепа, отчего он снизу и доверху
казался дугообразно искажЈнным, как карикатура. И, сравнив архивы, Людмила
Афанасьевна отождествила с ним того двух с половиной летнего мальчика,
которого мать принесла в клинику медгородка со множественным поражением
костей неизвестного никому происхождения, но совсем не опухолевой природы, с
глубоким поражением обмена веществ,— и тогда же хирурги послали его к
Донцовой — наудачу, авось да поможет рентген. И Донцова взялась, и рентген
помог! — да как хорошо, мать плакала от радости, говорила, что никогда не
забудет спасительницы.
А теперь он пришЈл один — матери не было уже в живых, и никто ничем не
мог ему помочь, никто не мог взять назад из его костей прежнего облучения.
А совсем недавно, вот уже в конце января, пришла молодая мать с
жалобой, что грудь не даЈт молока. Она пришла не сюда, но еЈ слали из
корпуса в корпус, и она достигла онкологического. Донцова не помнила еЈ, но
так как в их клинике карточки на больных хранятся вечно, пошли в сарайчик,
рылись там и нашли еЈ карточку девятьсот сорок первого года, откуда
подтвердилось, что девочкой она приходила и доверчиво ложилась под
рентгеновские трубки — с доброкачественной опухолью, от которой теперь
никто б еЈ рентгеном лечить не стал. {66}
Оставалось Донцовой лишь продолжить старую карточку, записать, что
стали атрофичны мягкие ткани и что по всей видимости это есть позднее
лучевое изменение.
Ни этому перекособоченному юноше, ни этой обделЈнной матери никто не
объяснил, конечно, что их лечили в детстве не так: объяснять это было бы в
личном отношении бесполезно, а в общем отношении — вредило бы санитарной
пропаганде среди населения.
Но у самой Людмилы Афанасьевны эти случаи вызвали потрясение, ноющее
чувство неискупимой и неисправимой вины — и туда-то, в эту точку, попал
сегодня Костоглотов.
Она сложила руки накрест и прошлась по комнате от двери к окну, от окна
к двери, по свободной полоске пола между двумя уже выключенными аппаратами.
Но можно ли так? — ставить вопрос о праве врача лечить? Если думать
так, если сомневаться в каждом научно-принятом сегодня методе, не будет ли
он позже опорочен или отвергнут,— тогда можно чЈрт знает до чего дойти!
Ведь смертные случаи описаны даже от аспирина: принял человек свой первый в
жизни аспирин и умер!.. Тогда лечить вообще нельзя! Тогда вообще нельзя
приносить повседневных благ.
Этот закон, вероятно, имеет и всеобщий характер: всякий делающий всегда
порождает и то, и другое — и благо, и зло. Один только — больше блага,
другой — больше зла.
Но как бы она себя ни успокаивала, и как бы ни знала она отлично, что
эти несчастные случаи вместе со случаями неверных диагнозов, поздно принятых
или неверно принятых мер, может быть не составят и двух процентов всей еЈ
деятельности,— а излеченные ею, а возвращЈнные к жизни, а спасЈнные, а
исцелЈнные ею молодые и старые, женщины и мужчины, ходят по пашне, по траве,
по асфальту, летают по воздуху, лазят по столбам, убирают хлопок, метут
улицы, стоят за прилавками, сидят в кабинетах или в чайханах, служат в армии
и во флоте, и их тысячи, и не все они забыли еЈ и не все забудут,— она
знала также, что сама она скорее забудет их всех, свои лучшие случаи, свои
труднейшие победы, а до могилы будет помнить тех нескольких, тех немногих
горемык, которые попали под колЈса.
Такова была особенность еЈ памяти.
Нет, готовиться к сообщению сегодня она уже не сможет, да и день к
концу. (Разве взять папку домой? Наверняка провозишь зря, хоть сотни раз она
так брала и возила.)
А что надо успеть сделать — вот «Медицинскую радиологию» освободить,
статейки дочесть. И ответить этому фельдшеру в Тахта-Купыр на его вопрос.
Плохой становился свет из пасмурного окна, она зажгла настольную лампу
и уселась. Заглянула одна из ординаторок, уже без халата: «Вы не идЈте,
Людмила Афанасьевна?» И Вера Гангарт зашла: «Вы не идЈте?» — А как Русанов?
{67}
— Спит. Рвоты не было. Температурка есть.— Вера Корнильевна сняла
глухой халат и осталась в серо-зеленоватом тафтяном платьи, слишком хорошем
для работы.
— Не жалеете таскать? — кивнула Донцова.
— А зачем беречь?.. Для чего беречь?.. — хотела улыбнуться Гангарт,
но получилось жалостно.
— Ладно, Верочка, если так, следующий раз введЈм ему полную, десять
миллиграмм,— в своей убыстрЈнной манере, когда слова только время отнимают,
протолкнула Людмила Афанасьевна и писала письмо фельдшеру.
— А Костоглотов? — тихо спросила Гангарт уже от двери.
— Был бой, но он разбит и покорился! — усмехнулась Людмила
Афанасьевна и опять почувствовала от выпыха усмешки, как резнуло еЈ около
желудка. Она даже захотела сейчас и пожаловаться Вере, ей первой, подняла на
неЈ прищуренные глаза, но в полутЈмной глубине комнаты увидела еЈ как
собравшуюся в театр — в выходном платьи, на высоких каблуках.
И решила — до другого раза.
Все ушли, а она сидела. Совсем было ей неполезно и полчаса лишних
проводить в этих помещениях, ежедневно облучаемых, но вот так всЈ цеплялось.
Всякий раз к отпуску она была бледно-сера, а лейкоциты еЈ, монотонно
падающие весь год, снижались до двух тысяч, как преступно было бы довести
какого-нибудь больного. Три желудка в день полагалось смотреть рентгенологу
по нормам, а она ведь смотрела по десять в день, а в войну и по двадцать
пять. И перед отпуском ей самой было в пору переливать кровь. И за отпуск не
восстанавливалось утерянное за год.
Но повелительная инерция работы не легко отпускала еЈ. К концу каждого
дня она с досадой видела, что опять не успела. И сейчас между делами она
снова задумалась о жестоком случае Сибгатова и записала, о чЈм
посоветоваться при встрече на обществе с доктором Орещенковым. Как она ввела
в работу своих ординаторов, так и еЈ когда-то до войны вводил за руку,
осторожно направлял и передал ей вкус кругозора доктор Орещенков.—
«Никогда, Людочка, не специализируйтесь до сушЈной воблы! — предупреждал
он.— Пусть весь мир течЈт к специализации, а вы держитесь за своЈ — одной
рукой за рентгенодиагностику, другой за рентгенотерапию! Будьте хоть
последней такой — но такой!» И он всЈ ещЈ был жив, и тут же в городе.
Уже лампу потушив, она от двери вернулась и записала дело на завтра.
Уже надев своЈ синее не новое пальто, она ещЈ свернула к кабинету главврача
— но он был заперт.
Наконец, она сошла со ступенек между тополями, шла по аллейкам
медицинского городка, но в мыслях оставалась вся в работе и даже не пыталась
и не хотела выйти из них. Погода была никакая — она не заметила, какая. А
ещЈ не сумерки. На аллейках встречались многие незнакомые лица, но в Людмиле
Афанасьевне и здесь не пробудилось естественное женское внимание — кто из
встречных во что одет, что на голове, что на ногах. Она шла с присобранными
{68} бровями и на всех этих людей остро поглядывала, как бы прозревая
локализацию тех возможных опухолей, которые в людях этих ещЈ сегодня не дают
себе знать, но могут выявиться завтра.
Так она шла, и миновала внутреннюю чайхану медгородка и
мальчика-узбечЈнка, постоянно торгующего здесь газетными фунтиками миндаля
— и достигла главных ворот.
Кажется, проходя эти главные ворота, из которых неусыпная бранчивая
толстуха-сторожиха выпускала только здоровых свободных людей, а больных
заворачивала громкими окриками — кажется, ворота эти проходя, должна ж была
она перейти из рабочей части своей жизни в домашнюю, семейную. Но нет, не
равно делились время и силы еЈ между работой и домом. Внутри медицинского
городка она проводила свежую и лучшую половину своего бодрствования, и
рабочие мысли ещЈ вились вокруг еЈ головы, как пчЈлы, долго спустя ворота, а
утром — задолго до них.
Она опустила письмо в Тахта-Купыр. Перешла улицу к трамвайному кругу.
Позванивая, развернулся нужный номер. Стали густо садиться и в передние и в
задние двери. Людмила Афанасьевна поспешила захватить место — и это была
первая внешняя мелкая мысль, начинавшая превращать еЈ из оракула
человеческих судеб в простого трамвайного пассажира, которого толкали
запросто.
Но ещЈ и под дребезжание трамвая по старой однопутной колее и на долгих
разминных остановках Людмила Афанасьевна смотрела в окно неосмысленно, всЈ
додумывая то о лЈгочных метастазах у Мурсалимова, то о возможном влиянии
уколов на Русанова. Его обидная наставительность и угрозы, с которыми он
выступил сегодня на обходе, затЈртые с утра другими впечатлениями, сейчас,
после конца дня, проступили угнетающим осадком: на вечер и на ночь.
Многие женщины в трамвае, как и Людмила Афанасьевна, были не с
малоЈмкими дамскими сумочками, а с сумками-баулами, куда можно затолкать
живого поросЈнка или четыре буханки хлеба. С каждой пройденной остановкой и
с каждым магазином, промелькнувшим за окном, Людмилой Афанасьевной
завладевали мысли о хозяйстве и о доме. ВсЈ это было — на ней и только на
ней, потому что какой спрос с мужчин? И муж и сын у неЈ были такие, что
когда она уезжала на конференцию в Москву — они и посуды не мыли неделю: не
потому, что хотели приберечь это для неЈ, а — не видели в этой
повторительной, вечно возобновляемой работе смысла.
Была и дочь у Людмилы Афанасьевны — уже замужняя, с маленьким на
руках, и даже уже почти не замужняя, потому что шло к разводу. В первый раз
за день вспомнив сейчас о дочери, Людмила Афанасьевна не повеселела.
Сегодня была пятница. В это воскресенье Людмила Афанасьевна непременно
должна была совершить большую стирку, уж набралось. Значит, обед на первую
половину недели (она готовила его дважды в неделю) надо было во что бы то ни
стало варить в субботу вечером. А замочить бельЈ — сегодня бы тоже, когда б
ни лечь. И в {69} общем сейчас и только сейчас, хоть и поздно, ехать на
главный рынок — там и до вечера кого-нибудь застанешь.
Она сошла, где надо было пересаживаться на другой, трамвай, но
посмотрела на соседний зеркальный «Гастроном» и решила в него заглянуть. В
мясном отделе было пусто, и продавец даже ушЈл. В рыбном нечего было брать
— селЈдка, солЈная камбала, консервы. Пройдя живописные многоцветные
пирамиды винных бутылок и коричневые — совсем под колбасу — сырные круглые
стержни, она наметила в бакалейном взять две бутылки подсолнечного масла
(перед тем было только хлопковое) и ячневый концентрат. Так она и сделала —
пересекла мирный магазин, заплатила в кассу, вернулась в бакалейный.
Но пока она тут стояла за двумя человеками — какой-то оживлЈнный шум
поднялся в магазине, повалил с улицы народ, и все выстраивались в
гастрономический и в кассу. Людмила Афанасьевна дрогнула и, не дождавшись
получить в бакалейном, ускоренным шагом пошла тоже занимать и к продавцу и в
кассу. ЕщЈ ничего не было за изогнутым оргстеклом прилавка, но теснившиеся
женщины точно сказали, что будут давать ветчинно-рубленную по килограмму в
руки.
Так удачно она попала, что был смысл чуть позже занять и вторую
очередь.

———
8

Если б не этот охват рака по шее, Ефрем Поддуев был бы мужчина в
расцвете. Ему ещЈ не сравнялось полуста, и был он крепок в плечах, твЈрд в
ногах и здрав умом. Он не то, что был двужильный, но двухребетный, и после
восьми часов мог ещЈ восемь отработать как первую смену. В молодости на Каме
таскал он шестипудовые мешки, и из силы той не много убыло, он и сейчас не
отрекался выкатить с рабочими бетономешалку на помост. Перебывал он во
многих краях, переделал пропасть разной работы, там ломал, там копал, там
снабжал, а здесь строил, не унижался считать ниже червонца, от полулитра не
шатался, за вторым литром не тянулся — и так он чувствовал себя и вокруг
себя, что ни предела, ни рубежа не поставлено Ефрему Поддуеву, а всегда он
будет такой. Несмотря на силищу, на фронте он не бывал — бронировали его
спецстроительства, не отведал он ни ран, ни госпиталей. И ничем никогда не
болел — ни тяжЈлым, ни гриппом, ни в эпидемию, ни даже зубами.
И только в запрошлом году первый раз заболел — и сразу вот этим.
Раком.
Это сейчас он так с размаху лепил: «раком», а долго-долго перед собой
притворялся, что нет ничего, пустяки, и сколько терпежу было — оттягивал,
не шЈл к врачам. И когда уже пошЈл, и от {70} диспансера к диспансеру
дослали его в раковый, а здесь всем до одного больным говорили, что у них —
не рак,— Ефрем не захотел смекнуть, что у него, не поверил своему
природному уму, а поверил своему хотению: не рак у него и обойдЈтся.
А заболел у Ефрема — язык, поворотливый, ладный, незаметный, в глаза
никогда не видный и такой полезный в жизни язык. За полета лет много он этим
языком поупражнялся. Этим языком он себе выговаривал плату там, где не
заработал. Клялся в том, чего не делал. Распинался, чему не верил. И кричал
на начальство. И обкладывал рабочих. И укрючливо матюгался, подцепляя, что
там святей да дороже, и наслаждался коленами многими, как соловей. И
анекдоты выкладывал жирнозадые, только всегда без политики. И волжские песни
пел. И многим бабам, рассеянным по всей земле, врал, что не женат, что детей
нет, что вернЈтся через неделю и будут дом строить. «Ах, чтоб твой язык
отсох!» — проклинала одна такая временная тЈща. Но язык только в шибко
пьяном виде отказывал Ефрему.
И вдруг — стал наращиваться. Цепляться о зубы. Не помещаться в сочном
мягком зеве.
А Ефрем всЈ отряхивался, всЈ скалился перед товарищами:
— Поддуев? Ничего на свете не боЈтся! И те говорили:
— Да-а, вот у Поддуева — сила воли.
А это была не сила воли, а — упятерЈнный страх. Не из силы воли — из
страха он держался и держался за работу, как только мог откладывая операцию.
Всей жизнью своей Поддуев был подготовлен к жизни, а не к умиранию. Этот
переход был ему свыше сил, он не знал путей этого перехода — и отгонял его
от себя тем, что был на ногах и каждый день, как ни в чЈм не бывало, шЈл на
работу и слышал похвалы своей воле.
Не дался он операции, и лечение начали иголками: впускали в язык
иголки, как грешнику в аду, и по нескольку суток держали. Так хотелось
Ефрему этим и обойтись, так он надеялся! — нет. Распухал язык. И уже не
найдя в себе той силы воли, быковатую голову опустив на белый амбулаторный
стол, Ефрем согласился.
Операцию делал Лев Леонидович — и замечательно сделал! Как обещал:
укоротился язык, сузился, но быстро привыкал обращаться снова и всЈ то же
говорить, что и раньше, только может не так чисто. ЕщЈ покололи иголками,
отпустили, вызвали, и Лев Леонидович сказал: «А теперь через три месяца
приезжай и ещЈ одну операцию сделаем — на шее. Эта — лЈгкая будет.»
Но таких «легких» на шее Поддуев тут уже насмотрелся и не явился в
срок. Ему присылали по почте вызовы — он на них не отвечал. Он вообще
привык на одном месте долго не жить и шутя мог сейчас заявиться хоть на
Колыму, хоть в Хакассию. Нигде его не держало ни имущество, ни квартира, ни
семья — только любил он вольную жизнь да деньги в кармане. А из клиники
писали: сами не явитесь, приведЈм через милицию. Вот какая власть была у
ракового диспансера даже над теми, у кого вовсе не рак. {71}
Он поехал. Он мог, конечно, ещЈ не дать согласия, но Лев Леонидович
щупал его шею и крепко ругал за задержку. И Ефрема порезали справа и слева
по шее, как режутся ножами блатари, и долго он тут лежал в обмоте, а
выпустили, качая головами.
Но уже в вольной жизни не нашЈл он прежнего вкуса: разонравилась ему и
работа и гулянки, и питьЈ и курье. На шее у него не мягчело, а брякло, и
потягивало, и покалывало, и постреливало, даже и в голову. Болезнь
поднималась по шее едва не к ушам.
И когда месячишко назад он вернулся опять всЈ к тому же старому зданию
из серого кирпича с добротной открытой расшивкой швов, и взошЈл на то же
полированное тысячами ног крылечко меж тополей, и хирурги тотчас за него
схватились, как за родного, и опять он был в полосатом больничном и в той же
палате близ операционной с окнами, упЈртыми в задний забор, и ожидал
операцию, по бедной шее вторую, а общим счЈтом третью,— Ефрем Поддуев
больше не мог себе врать и не врал. Он сознался, что у него — рак.
И теперь, порываясь к равенству, он стал и всех соседей убеждать, что
рак и у них. Что никому отсюда не вырваться. Что всем сюда вернуться. Не то,
чтоб он находил удовольствие давить и слушать, как похрущивают, а пусть не
врут, пусть правду думают.
Ему сделали третью операцию, больней и глубже. Но после неЈ на
перевязках доктора что-то не веселели, а буркали друг другу не по-русски и
обматывали всЈ плотней и выше, сращивая бинтами голову с туловищем. И в
голову ему стреляло всЈ сильней, всЈ чаще, почти уже и подряд.
Итак, что ж было прикидываться? За раком надо было принять и дальше —
то, от чего он жмурился и отворачивался два года: что пора Ефрему подыхать.
Так, со злорадством, оно даже легче получалось: не умирать — подыхать.
Но это можно было только выговорить, а ни умом вообразить, ни сердцем
представить: как же так может с ним, с Ефремом? Как же это будет? И что надо
делать?
От чего он прятался за работой и между людей,— то подошло теперь один
на один и душило повязкой по шее.
И ничего он не мог услышать в помощь от соседей — ни в палатах, ни в
коридорах, ни на нижнем этаже, ни на верхнем. ВсЈ было переговорено — а всЈ
не то.
Вот тут его и замотало от окна к двери и обратно, по пять часов в день
и по шесть. Это он бежал искать помощи.
Сколько жил Ефрем и где ни бывал (а не бывал он только в главных
городах, окраины все прочесал) — и ему и другим всегда было ясно, что от
человека требуется. От человека требуется или хорошая специальность или
хорошая хватка в жизни. От того и другого идут деньги. И когда люди
знакомятся, то за как зовут, сразу идЈт: кем работаешь, сколько получаешь. И
если человек не успел в заработках, значит — или глупой, или несчастный, а
в общем так себе человечишко.
И такую вполне понятную жизнь видел Поддуев все эти годы {72} и на
Воркуте, и на Енисее, и на Дальнем Востоке, и в Средней Азии. Люди
зарабатывали большие деньги, а потом их тратили — хоть по субботам, хоть в
отпуск разом все.
И было это складно, это годилось, пока не заболевали люди раком или
другим смертельным. Когда ж заболевали, то становилось ничто и их
специальность, и хватка, и должность, и зарплата. И по оказавшейся их тут
беспомощности и по желанию врать себе до последнего, что у них не рак,
выходило, что все они — слабаки и что-то в жизни упустили.
Но что же?
Смолоду слышал Ефрем да и знал про себя и про товарищей, что они,
молодые, росли умней своих стариков. Старики и до города за весь век не
доезжали, боялись, а Ефрем в тринадцать лет уже скакал, из нагана стрелял, а
к пятидесяти всю страну как бабу перещупал. Но вот сейчас, ходя по палате,
он вспоминал, как умирали те старые в их местности на Каме — хоть русские,
хоть татары, хоть вотяки. Не пыжились они, не отбивались, не хвастали, что
не умрут,— все они принимали смерть спокойно. Не только не оттягивали
расчЈт, а готовились потихоньку и загодя, назначали, кому кобыла, кому
жеребЈнок, кому зипун, кому сапоги. И отходили облегчЈнно, будто просто
перебирались в другую избу. И никого из них нельзя было бы напугать раком.
Да и рака-то ни у кого не было.
А здесь, в клинике, уж кислородную подушку сосЈт, уж глазами еле
ворочает, а языком всЈ доказывает: не умру! у меня не рак!
Будто куры. Ведь каждую ждЈт нож по глотке, а они всЈ кудахчут, всЈ за
кормом роются. Унесут одну резать, а остальные роются.
Так день за днЈм вышагивал Поддуев по старому полу, качая половицами,
но ничуть ему не становилось ясней, чем же надо встречать смерть. Придумать
этого было — нельзя. Услышать было — не от кого. И уж меньше всего ожидал
бы он найти это в какой-нибудь книге.
Когда-то он четыре класса кончил, когда-то и строительные курсы, но
собственной тяги читать у него не было: заместо газет шло радио, а книги
представлялись ему совсем лишними в обиходе, да в тех диковатых дальних
местах, где протаскался он жизнь за то, что там платили много, он и не густо
видал книгочеев. Поддуев читал по нужде — брошюры по обмену опытом,
описания подъЈмных механизмов, служебные инструкции, приказы и «Краткий
Курс» до ЧетвЈртой главы. Тратить деньги на книги или в библиотеку за ними
переться — находил он просто смешным. Когда же в дальней дороге или в
ожидании ему попадалась какая — прочитывал он страниц двадцать-тридцать, но
всегда бросал, ничего не найдя в ней по умному направлению жизни.
И здесь, в больнице, лежали на тумбочках и на окнах — он до них не
дотрагивался. И эту синенькую с золотой росписью тоже бы не стал читать, да
всучил еЈ Костоглотов в самый пустой тошный {73} вечер. Подложил Ефрем две
подушки под спину и стал просматривать. И тут ещЈ он бы не стал читать, если
б это был роман. Но это были рассказики маленькие, которых суть выяснялась в
пяти-шести страницах, а иногда в одной. В оглавлении их было насыпано, как
гравия. Стал читать Поддуев названия и повеяло на него сразу, что идЈт как
бы о деле. «Труд, смерть и болезнь». «Главный закон». «Источник». «Упустишь
огонь — не потушишь». «Три старца». «Ходите в свете, пока есть свет».
Ефрем раскрыл, какой поменьше. ПрочЈл его. Захотелось подумать. Он
подумал. Захотелось этот же рассказик ещЈ раз перечесть. ПеречЈл. Опять
захотелось подумать. Опять подумал.
Так же вышло и со вторым.
Тут погасили свет. Чтобы книгу не упЈрли и утром не искать, Ефрем сунул
еЈ к себе под матрас. В темноте он ещЈ рассказывал Ахмаджану старую басню,
как делил Аллах лета жизни и что много ненужных лет досталось человеку
(впрочем, сам он не верил в это, никакие лета не представились бы ему
ненужными, если бы здоровье). А перед сном ещЈ думал о прочтЈнном.
Только в голову шибко стреляло и мешало думать.
Утро в пятницу было пасмурное и, как всякое больничное утро,— тяжЈлое.
Каждое утро в этой палате начиналось с мрачных речей Ефрема. Если кто
высказывал какую надежду или желание, Ефрем тут же его охолаживал и давил.
Но сегодня ему была нехоть смертная открывать рот, а приудобился он читать
эту тихую спокойную книгу. Умываться ему было почти лишнее, потому что даже
защЈчья его были подбинтованы; завтрак можно было съесть в постели; а обхода
хирургических сегодня не было. И медленно переворачивая шершавую толстоватую
бумагу этой книги, Ефрем помалкивал, почитывал да подумывал.
ПрошЈл обход лучевых, погавкал на врача этот золотоочкастый, потом
струсил, его укололи; качал права Костоглотов, уходил, приходил; выписался
Азовкин, попрощался, ушЈл согнутый, держась за живот; вызывали других — на
рентген, на вливания. А Поддуев так и не вылез топтать дорожку меж кроватей,
читал себе и молчал. С ним разговаривала книга, не похожая ни на кого,
занятно.
Целую жизнь он прожил, а такая серьЈзная книга ему не попадалась.
Хотя вряд ли бы он стал еЈ читать не на этой койке и не с этой шеей,
стреляющей в голову. Рассказиками этими едва ли можно было прошибить
здорового.
ЕщЈ вчера заметил Ефрем такое название: «Чем люди живы?» До того это
название было вылеплено, будто сам же Ефрем его и составил. Топча больничные
полы и думая, не назвав,— об этом самом он ведь и думал последние недели:
чем люди живы?
Рассказ был немаленький, но с первых же слов читался легко, ложился на
сердце мягко и просто:
«Жил сапожник с женой и детьми у мужика на квартере. Ни дома своего, ни
земли у него не было, и кормился он с семьЈю {74} сапожной работой. Хлеб был
дорогой, а работа дешЈвая, и что заработает, то и проест. Была у сапожника
одна шуба с женой, да и та износилась в лохмотья.»
Понятно это было всЈ и дальше очень понятно: сам СемЈн поджарый и
подмастерье Михаила худощавый, а барин: «как с другого света человек: морда
красная, налитая, шея как у быка, весь как из чугуна вылит… С житья такого
как им гладким не быть, этакого заклепа и смерть не возьмЈт».
Повидал таких Ефрем довольно: Каращук, начальник угле треста, такой
был, и Антонов такой, и Чечев, и Кухтиков. Да и сам Ефрем не начинал ли на
такого вытягивать?
Медленно, как по слогам разбирая, Поддуев прочЈл весь рассказ до конца.
Это уж было к обеду.
Не хотелось Ефрему ни ходить, ни говорить. Как будто что в него вошло и
повернуло там. И где раньше были глаза — теперь глаз не было. И где раньше
рот приходился — теперь не стало рта.
Первую-то, грубую, стружку с Ефрема сняла больница. А теперь — только
строгай.
ВсЈ так же, подмостясь подушками и подтянув колена, а при коленах держа
закрытую книгу, Ефрем смотрел на пустую белую стенку. День наружный был без
просвета.
На койке против Ефрема с самого укола спал этот белорылый курортник.
Накрыли его потяжелей от озноба.
На соседней койке Ахмаджан играл с Сибгатовым в шашки. Языки их мало
сходились, и разговаривали они друг с другом по-русски. Сибгатов сидел так,
чтоб не кривить и не гнуть больную спину. Он ещЈ был молодой, но на темени
волосы прореженные-прореженные.
А у Ефрема ни волосинки ещЈ не упало, буйных бурых — чаща, не
продерЈшься. И до сих была при нЈм вся сила на баб. А как бы уже — ни к
чему.
Сколько Ефрем этих баб охобачивал — представить себе нельзя. ЕщЈ
вначале вЈл им счЈт, жЈнам — особо, потом не утруждался. Первая его жена
была — Амина, белолицая татарка из Елабуги, чувствительная очень: кожа на
лице такая тонкая, едва костяшками еЈ тронь — и кровь. И ещЈ непокорчивая
— сама ж с девчЈнкой и ушла. С тех пор Ефрем позора не допускал и покидал
баб всегда первый. Жизнь он вЈл перелЈтную, свободную, то вербовка, то
договор, и семью за собой таскать было б ему несручно. Хозяйку он на всяком
новом месте находил. А у других, встречных-поперечных, вольных и невольных,
и имена не всегда спрашивал, а только расплачивался по уговору. И смешались
теперь в его памяти лица, повадки и обстоятельства, и запоминалось только,
если как-нибудь особенно. Так запомнил он Евдошку, инженерову жену, как во
время войны на перроне станции Алма-Ата-1 стояла она под его окном, задом
виляла и просилась. Их ехал целый штат в Или, открывать новый участок, и
провожали их многие из треста. Тут же и муж Евдошки, затруханный, невдалеке
стоял, кому-то что-то доказывал. {75}
А паровоз первый раз дЈрнул. «Ну! — крикнул Ефрем и вытянул руки.—
Если любишь — полезай сюда, поехали!» И она уцепилась, вскарабкалась к нему
в окно вагона на виду у треста и у мужа — и поехала пожить с ним две
недельки. Вот это он запомнил — как втаскивал Евдошку в вагон.
И так, что увидел Ефрем в бабах за всю жизнь, это привязчивость. Добыть
бабу — легко, а вот с рук скачать — трудно. Хоть везде говорилось
«равенство», и Ефрем не возражал, но нутром никогда он женщин за полных
людей не считал — кроме первой своей жЈнки Амины. И удивился бы он, если б
другой мужик стал ему серьЈзно доказывать, что плохо он поступает с бабами.
А вот по этой чудной книге так получалось, что Ефрем же во всЈм и
виноват.
Зажгли прежде времени свет.
Проснулся этот чистюля с желвью под челюстью, вылез лысой головЈнкой
из-под одеяла и поскорей напялил очки, в которых выглядел профессором. Сразу
всем объявил о радости: что укол перенЈс он ничего, думал хуже будет. И
нырнул в тумбочку за курятиной.
Этим хилякам, Ефрем замечал, только курятину подавай. На барашку и ту
они говорят: «тяжЈлое мясо».
На кого-нибудь другого хотел бы посмотреть Ефрем, но для того надо было
всем корпусом поворачиваться. А прямо смотреть — он видел только этого
поносника, как тот глодает курячью косточку.
Поддуев закряхтел и осторожно повернул себя направо.
— Вот,— объявил и он громко.— Тут рассказ есть. Называется: «Чем
люди живы».— И усмехнулся.— Такой вопрос, кто ответит? — чем люди живы?
Сибгатов и Ахмаджан подняли головы от шашек. Ахмаджан ответил уверенно,
весело, он выздоравливал:
— Довольствием. Продуктовым и вещевым.
До армии он жил только в ауле и говорил по-узбекски. Все русские слова
и понятия, всю дисциплину и всю развязность он принЈс из армии.
— Ну, ещЈ кто? — хрипло спрашивал Поддуев. Загадка книги, неожиданная
для него, была-таки и для всех нелЈгкая.— Кто ещЈ? Чем люди живы?
Старый Мурсалимов по-русски не понимал, хоть, может, ответил бы тут
лучше всех. Но пришЈл делать ему укол медбрат Тургун, студент, и ответил:
— Зарплатой, чем!
Прошка чернявый из угла навострился, как в магазинную витрину, даже рот
приоткрыл, а ничего не высказывал.
— Ну, ну! — требовал Ефрем.
ДЈмка отложил свою книгу и хмурился над вопросом. Ту, что была у
Ефрема, тоже в палату ДЈмка принЈс, но читать еЈ у него не получилось: она
говорила совсем не о том, как глухой собеседник отвечает тебе не на вопрос.
Она расслабляла и всЈ запутывала, когда нужен был совет к действию. Поэтому
он не прочЈл «Чем {76} люди живы» и не знал ответа, ожидаемого Ефремом. Он
готовил свой.
— Ну, пацан! — подбодрял Ефрем.
— Так, по-моему,— медленно выговаривал ДЈмка, как учителю у доски,
чтоб не ошибиться, и ещЈ между словами додумывая.— Раньше всего —
воздухом. Потом — водой. Потом — едой.
Так бы и Ефрем ответил прежде, если б его спросили. ЕщЈ б только
добавил — спиртом. Но книга совсем не в ту сторону тянула.
Он чмокнул.
— Ну, ещЈ кто? Прошка решился:
— Квалификацией.
Опять-таки верно, всю жизнь так думал и Ефрем.
А Сибгатов вздохнул и сказал, стесняясь:
— Родиной.
— Как это? — удивился Ефрем.
— Ну, родными местами… Чтоб жить, где родился.
— А-а-а… Ну, это не обязательно. Я с Камы молодым уехал и нипочЈм
мне, есть она там, нет. Река и река, не всЈ ль равно?
— В родных местах,— тихо упорствовал Сибгатов,— и болезнь не
привяжется. В родных местах всЈ легче.
— Ладно. ЕщЈ кто?
— А что? А что? — отозвался приободренный Русанов.— Какой там
вопрос?
Ефрем, кряхтя, повернул себя налево. У окон были койки пусты и
оставался один только курортник. Он объедал куриную ножку, двумя руками
держа еЈ за концы.
Так и сидели они друг против друга, будто чЈрт их назло посадил.
Прищурился Ефрем.
— Вот так, профессор: чем люди живы? Ничуть не затруднился Павел
Николаевич, даже и от курицы почти не оторвался:
— А в этом и сомнения быть не может. Запомните. Люди живут: идейностью
и общественным благом.
И выкусил самый тот сладкий хрящик в суставе. После чего кроме грубой
кожи у лапы и висящих жилок ничего на костях не осталось. И он положил их
поверх бумажки на тумбочку.
Ефрем не ответил. Ему досадно стало, что хиляк вывернулся ловко. Уж где
идейность — тут заткнись.
И раскрыв книгу, уставился опять. Сам для себя он хотел понять — как
же ответить правильно.
— А про что книга? Что пишут? — спросил Сибгатов, останавливаясь в
шашках.
— Да вот…— Поддуев прочЈл первые строки.— «Жил сапожник с женой и
детьми у мужика на квартере. Ни дома своего, ни земли у него не было…»
Но читать вслух было трудно и длинно, и подмощЈнный подушками он стал
перелагать Сибгатову своими словами, сам стараясь ещЈ раз охватить: {77}
— В общем сапожник запивал. Вот шЈл он пьяненький и подобрал
замерзающего, Михаилу. Жена ругалась — куда, мол, ещЈ дармоеда. А Михаила
стал работать без разгиба и научился шить лучше сапожника. Раз, по зиме,
приезжает к ним барин, дорогую кожу привозит и такой заказ: чтоб сапоги
носились, не кривились, не поролись. А если кожу сапожник загубит — с себя
отдаст. А Михайла странно как-то улыбался: там, за барином, в углу видел
что-то. Не успел барин уехать, Михаила эту кожу раскроил и испортил: уже не
сапоги вытяжные на ранту могли получиться, а только вроде тапочек. Сапожник
за голову схватился: ты ж, мол, зарезал меня, что ты делаешь? А Михаила
говорит: припасает себе человек на год, а не знает, что не будет жив до
вечера. И верно: ещЈ в дороге барин окачурился. И барыня дослала к сапожнику
пацана: мол, сапог шить не надо, а поскорей давайте тапочки. На мЈртвого.
— Ч-чЈрт его знает, чушь какая! — отозвался Русанов, с шипением и
возмущением выговаривая «ч».— Неужели другую пластинку завести нельзя? За
километр несЈт, что мораль не наша. И чем же там — люди живы?
Ефрем перестал рассказывать и перевЈл набрякшие глаза на лысого. Ему то
и досаждало, что лысый едва ли не угадал. В книге написано было, что живы
люди не заботой о себе, а любовью к другим. Хиляк же сказал: общественным
благом.
Оно как-то сходилось.
— Живы чем? — Даже и вслух это не выговаривалось. Неприлично вроде.—
Мол, любовью…
— Лю-бо-вью!?.. Не-ет, это не наша мораль! — потешались золотые
очки.— Слушай, а кто это всЈ написал?
— Чего? — промычал Поддуев. Угибали его куда-то от сути в сторону.
— Ну, написал это всЈ — кто? Автор?.. Ну, там, вверху на первой
странице посмотри.
А что было в фамилии? Что она имела к сути — к их болезням? к их жизни
или смерти? Ефрем не имел привычки читать на книгах эту верхнюю фамилию, а
если читал, то забывал тут же.
Теперь он всЈ же отлистнул первую страницу и прочЈл вслух:
— Толстой.
— Н-не может быть! — запротестовал Русанов.— Учтите:
Толстой писал только оптимистические и патриотические вещи, иначе б его
не печатали. «Хлеб». «ПЈтр Первый». Он — трижды лауреат сталинской премии,
да будет вам известно!
— Так это — не тот Толстой! — отозвался ДЈмка из угла.— Это у нас
— Лев Толстой.
— Ах, не то-от? — растянул Русанов с облегчением отчасти, а отчасти
кривясь.— Ах, это другой… Это который — зеркало русской революции,
рисовые котлетки?.. Так сю-сюкалка ваш Толстой! Он во многом, оч-чень во
многом не разбирался. А злу надо противиться, паренЈк, со злом надо
бороться!
— И я так думаю,— глухо ответил ДЈмка. {78}

———
9

У Евгении Устиновны, старшего хирурга, не было почти ни одного
обязательного хирургического признака — ни того волевого взгляда, ни той
решительной складки лба, ни того железного зажима челюстей, которые столько
описаны. На шестом десятке лет, если волосы она все убирала во врачебную
шапочку, видевшие еЈ в спину часто окликали: «Девушка, скажите, а…?»
Однако она оборачивала лицо усталое, с негладкой излишней кожей, с
подглазными мешками. Она выравнивала это постоянно яркими окрашенными
губами, но краску приходилось накладывать в день не раз, потому что всю еЈ
она истирала о папиросы.
Всякую минуту, когда она была не в операционной, не в перевязочной и не
в палате — она курила. Оттуда же она улучала выбежать и набрасывалась на
папиросу так, будто хотела еЈ съесть. Во время обхода она иногда поднимала
указательный и средний пальцы к губам и потом можно было спорить, не курила
ли она и на обходе.
Вместе с главным хирургом Львом Леонидовичем, действительно рослым
мужчиной с длинными руками, эта узенькая постаревшая женщина делала все
операции, за какие бралась их клиника — пилила конечности, вставляла
трахеотомические трубки в стенку горла, удаляла желудки, добиралась до
всякого места кишечника, разбойничала в лоне тазового пояса, а к концу
операционного дня ей доставалось, как работа уже несложная и виртуозно
освоенная, удалить одну-две молочные железы, поражЈнные раком. Не было
такого вторника и не было такой пятницы, чтобы Евгения Устиновна не вырезала
женских грудей, и санитарке, убиравшей операционную, она говорила как-то,
куря ослабевшими губами, что если бы все эти груди, удалЈнные ею, собрать
вместе, получился бы холм.
Евгения Устиновна была всю жизнь только хирург, никто вне хирургии, а
всЈ же помнила и понимала слова толстовского казака Ерошки о европейских
врачах: «только резать и умеют. Стало, дураки. А вот в горах дохтура
настоящие. Травы знают.» «Только резать»? Нет, не так понимала Евгения
Устиновна хирургию! Когда-то им, ещЈ студентикам, с кафедры объявил
прославленный хирург: «Хирургия должна быть благодеянием, а не жестокостью!
Не причинять боль, а освобождать от боли! Латинская пословица говорит:
успокаивать боли — удел божественный!»
Но даже первый шаг против боли — обезболивание, тоже есть боль.
Не радикальность, не дерзость, не новизна привлекали Евгению Устиновну
в операциях, а наоборот — как можно большая незаметность, даже нежность,
как можно большая внутренняя разумность — и только. И счастливыми считала
она те свои предоперационные ночи, когда в полусонный мозг еЈ вдруг
подавался, как на лифте, откуда-то неожиданный новый план операции, не тот,
который она записала на карточке, а мягче. С проясневшей головой {79} она
вскакивала, записывала — а утром рисковала в последний час сменить. И часто
это бывали лучшие еЈ операции.
И если бы завтра лучевая, химическая, травная терапия или какая-нибудь
световая, цветовая, телепатическая смогли бы спасать еЈ больных помимо ножа,
и хирургии грозило бы исчезнуть из практики человечества,— Евгения
Устиновна не защищала б еЈ ни дня.
Потому что самые-то, самые-то лучшие операции были те, от которых она
вообще сумела отказаться! самые-то благодеянные для больного — те, которые
она догадалась и сумела заменить, обойти, отсрочить. И в этом был прав
Ерошка! И этот поиск в себе она больше всего хотела бы не потерять.
Но теряла… За тридцать пять лет работы с ножом она привыкала к
страданиям. И грубела. И уставала. Уже не вспыхивало этих ночей со сменой
планов. ВсЈ меньше виделась особенность каждой операции, всЈ больше — их
конвейерная однообразность.
Одна из утомительных необходимостей человечества — та, что люди не
могут освежить себя в середине жизни, круто сменив род занятий.
На обход они приходили обычно втроЈм-вчетвером: Лев Леонидович, она и
ординаторы. Но несколько дней назад Лев Леонидович уехал в Москву на семинар
по операциям грудной клетки. Она же в субботу вошла в мужскую верхнюю палату
почему-то совсем одна — без лечащего и даже без сестры.
Даже не вошла, а тихо стала в дверном проЈме и прикачнулась к косяку.
Это было движение девичье. Совсем молодая девушка может так прислониться,
зная, что это мило выглядит, что это лучше, чем стоять с ровной спиной,
ровными плечами, прямой головой.
Она стала так и задумчиво наблюдала за ДЈминой игрой. ДЈма, вытянув по
кровати больную ногу, а здоровую калачиком подвернув,— на неЈ, как на
столик, положил книгу, а над книгой строил что-то из четырЈх длинных
карандашей, держа их обеими руками. Он рассматривал эту фигуру и долго б
так, но его окликнули. Он поднял голову и свЈл растопыренные карандаши.
— Что это ты, ДЈма, строишь? — печально спросила Евгения Устиновна.
— Теорему! — бодро ответил он, громче нужного. Так они сказали, но
внимательно смотрели друг на друга, и ясно было, что не в этих словах дело.
— Ведь время уходит,— пояснил ДЈма, но не так бодро и не так громко.
Она кивнула.
Помолчала, всЈ так же прислонЈнная к косяку — нет, не по-девичьи, а от
усталости.
— А дай-ка я тебя посмотрю.
Всегда рассудительный, ДЈма возразил оживлЈнней обычного:
— Вчера Людмила Афанасьевна смотрела! Сказала — ещЈ будем облучать!
Евгения Устиновна кивала. Какое-то печальное изящество было в ней. {80}
— Вот и хорошо. А я всЈ-таки посмотрю.
ДЈма нахмурился. Он отложил стереометрию, подтянулся по кровати, давая
место, и оголил больную ногу до колена.
Евгения Устиновна присела рядом. Она без усилий вскинула рукава халата
и платья почти до локтей. Тонкие гибкие руки еЈ стали двигаться по ДЈминой
ноге как два живых существа.
— Больно? Больно? — только спрашивала она.
— Есть. Есть,— подтверждал он, всЈ сильнее хмурясь.
— Ночью чувствуешь ногу?
— Да… Но Людмила Афанасьевна-Евгения Устиновна ещЈ покивала
понимающей головой и потрепала по плечу.
— Хорошо, дружок. Облучайся.
И ещЈ они посмотрели в глаза друг другу.
В палате стало совсем тихо, и каждое их слово слышно.
А Евгения Устиновна поднялась и обернулась. Там, у печи, должен был
лежать Прошка, но он вчера вечером перелЈг к окну (хотя и была примета, что
не надо ложиться на койку того, кто ушЈл умирать). А кровать у печи теперь
занимал невысокий тихий белобрысый Генрих Федерау, не совсем новичок для
палаты, потому что уже три дня он лежал на лестнице. Сейчас он встал,
опустил руки по швам и смотрел на Евгению Устиновну приветливо и
почтительно. Ростом он был ниже еЈ.
Он был совсем здоров! У него нигде ничего не болело! Первой операцией
его вполне излечили. И если он явился опять в раковый корпус, то не с
жалобой, а из аккуратности: написано было в справке — прибыть на проверку
1-го февраля 1955 года. И издалека, с трудными дорогами и пересадками, он
явился не 31-го января и не 2-го февраля, а с той точностью, с какой луна
является на назначенные ей затмения.
Его же опять положили зачем-то в стационар.
Сегодня он очень надеялся, что его отпустят.
Подошла высокая сухая Мария с изгасшими глазами. Она несла полотенце.
Евгения Устиновна протЈрла руки, подняла их, всЈ так же открытые до локтей,
и в такой же полной тишине долго делала накатывающие движения пальцами на
шее у Федерау, и, велев расстегнуться, ещЈ во впадинах у ключиц и ещЈ под
мышками. Наконец сказала:
— ВсЈ хорошо, Федерау. ВсЈ у вас очень хорошо. Он осветился, как
награждЈнный.
— ВсЈ хорошо,— тянула она ласково, и опять накатывала у него под
нижней челюстью.— ЕщЈ маленькую операцию сделаем — и всЈ.
— Как? — осунулся Федерау.— Зачем же, если всЈ хорошо, Евгения
Устиновна?
— А чтоб ещЈ было лучше,— бледно улыбнулась она.
— Здесь? — показал он режущим движением ладони по шее наискосок.
Выражение его мягкого лица стало просительное. У него были бледно-белесые
реденькие волосы, белесые брови. {81}
— Здесь. Да не беспокойтесь, у вас ничего не запущено. Давайте
готовить вас на этот вторник.— (Мария записала.) -А к концу февраля поедете
домой и чтоб уж к нам не возвращаться.
— И опять будет «проверка»? — пробовал улыбнуться Федерау, но не
получилось.
— Ну разве что проверка,— улыбнулась в извинение она. Чем она могла
подкрепить его, кроме своей утомлЈнной улыбки?
И оставив его стоять, а потом сесть и думать, она пошла дальше по
комнате. По пути ещЈ чуть улыбнулась Ахмаджану (она его резала в паху три
недели назад) — и остановилась у Ефрема.
Он уже ждал еЈ, книжку синюю сбросив рядом. С широкой головой, с
непомерно утолщЈнной, обинтованной шеей и в плечах широкий, а с ногами
поджатыми, он полусидел в кровати каким-то неправдоподобным коротышкой. Он
смотрел на неЈ исподлобья, ожидая удара.
Она облокотилась о спинку его кровати и два пальца держала у губ, как
бы курила.
— Ну, как настроение, Поддуев?
Только и было болтать, что о настроении! Ей поговорить и уйти, ей номер
отбыть.
— Резать — надоело,— высказал Ефрем. Она подняла бровь, будто
удивилась, что резать — может надоесть.
Ничего не говорила.
И он уже сказал довольно.
Они молчали, как в размолвке. Как перед разлукой.
— Ведь опять же по тому месту? — даже не спросил, а сам сказал Ефрем.
(Он хотел выразить: как же вы раньше резали? Что ж вы думали? Но
никогда не щадивший никаких начальников, всем лепивший в лицо, Евгению
Устиновну он поберЈг. Пусть сама догадается.)
— Рядышком,— отличила она.
(Что ж говорить тебе, горемыка, что рак языка — это не рак нижней
губы? Подчелюстные узлы уберЈшь, а вдруг оказывается, что затронуты
глубинные лимфопути. Этого нельзя было резать раньше.)
Крякнул Ефрем, как потянувши не в силу.
— Не надо. Ничего не надо. Да она что-то и не уговаривала.
— Не хочу резать. Ничего больше не хочу. Она смотрела и молчала.
— Выписывайте!
Смотрела она в его рыжие глаза, после многого страха перешагнувшие в
бесстрашие, и тоже думала: зачем? Зачем его мучить, если нож не успевал за
метастазами?
— В понедельник, Поддуев, размотаем — посмотрим. Хорошо? (Он требовал
выписывать, но как ещЈ надеялся, что она скажет: — «Ты с ума сошЈл,
Поддуев? Что значит выписывать? Мы {82} тебя лечить будем! Мы вылечим
тебя!..» А она — соглашалась. Значит, мертвяк.)
Он сделал движение всем туловищем, означавшее кивок. Ведь головой
отдельно он не мог кивнуть.
И она прошла к Прошке. Тот встал ей навстречу и улыбался. Ничуть его не
осматривая, она спросила:
— Ну, как вы себя чувствуете?
— Та гарно,— ещЈ шире улыбнулся Прошка.— О ци таблетки мэни
допомоглы.
Он показал флакончик с поливитаминами. Он уж не знал, как еЈ лучше
удобрить? Как уговорить еЈ, чтоб она не задумала резать!
Она кивнула таблеткам. Протянула руку к левой стороне его груди:
— А тут? Покалывает?
— Та трохи е. Она ещЈ кивнула:
— Сегодня выписываем вас.
Вот когда обрадовался Прошка! Так и полезли в гору чЈрные брови:
— Та шо вы?! А операции — нэ будэ, ни?
Она качала головой, бледно улыбаясь.
Неделю его щупали, загоняли в рентген четыре раза, то сажали, то клали,
то поднимали, водили к каким-то старикам в белых халатах — уж он ожидал
себе лихой хворобы — и вдруг отпускали без операции!
— Так я здоров?!
— Не совсем.
— О ци таблетки дуже гарны, га? — ЧЈрные глаза его сверкали
пониманием и благодарностью. Ему приятно было, что своим лЈгким исходом он
радует и еЈ.
— Такие таблетки будете сами в аптеках покупать. А я вам ещЈ пропишу,
тоже попьЈте.— И повернула голову к сестре: — Аскорбиновую.
Мария строго наклонила голову и записала в тетрадь.
— Только точно три раза в день, точно! Это важно! — внушала Евгения
Устиновна. (Внушение было важней самого лекарства.) — И придЈтся вам
поберечься! Вам не надо быстро ходить. Не надо поднимать тяжЈлого. Если
наклоняться — то осторожно.
Прошка рассмеялся, довольный, что и она не всЈ на свете понимает.
— Як то — важкого нэ подымать? Я — тракторист.
— А вы сейчас пока работать не будете.
— А чого ж? По бюлетню?
— Нет. Вы сейчас по нашей справке получите инвалидность.
— Инвалидность? — Прошка диковато на неЈ посмотрел.— Та на якэ мини
лыхо инвалидность? Як я на ии жить буду? Я ще молодый, я робыть хочу.
Он выставил свои здоровые с грубоватыми пальцами руки, просящиеся в
работу. {83}
Но это не убедило Евгению Устиновну.
— Вы в перевязочную спуститесь через полчаса. Будет готова справка, и
я вам объясню.
Она вышла, и негнущаяся худая Мария вышла за ней.
И сразу в палате заговорили в несколько глоток. Прошка — об этой
инвалидности, на кой она, обговорить с хлопцами, но другие толковали о
Федерау. Это разительно было для всех: вот чистая, белая, ровная шея, ничего
не болит — и операция!
Поддуев в кровати повернулся на руках корпусом с поджатыми ногами (это
вышло-как поворачивается безногий) и закричал сердито, даже покраснел:
— Не давайся, Генрих! Не будь дурак! Начнут резать — зарежут, как
меня.
Но и Ахмаджан мог судить:
— Надо резать, Федерау! Они даром не скажут.
— Зачем же резать, если не болит? — возмущался ДЈма.
— Да ты что, браток? — басил Костоглотов.— С ума сойти, здоровую шею
резать.
Русанов морщился от этих криков, но не стал никому делать замечаний.
Вчера после укола он очень повеселел, что легко его перенЈс. Однако
по-прежнему опухоль под шеей всю ночь и утро и мешала ему двигать головой, и
сегодня он чувствовал себя вполне несчастным, что ведь она не уменьшается.
Правда, приходила доктор Гангарт. Она очень подробно расспросила Павла
Николаевича о каждом оттенке его самочувствия вчера и ночью, и сегодня, и о
степени слабости, и объяснила, что опухоль не обязательно должна податься
после первого укола, даже это вполне нормально, что не подалась. Отчасти она
его успокоила. Он присмотрелся к Гангарт — у неЈ неглупое лицо. В конце
концов в этой клинике тоже не самые последние врачи, опыт у них есть, надо
уметь с них потребовать.
Но успокоения его хватало не надолго. Врач ушла, а опухоль торчала под
челюстью и давила, а больные несли своЈ, а вот предлагали человеку резать
совсем здоровую шею. У Русанова же какая бубуля — и не режут! и не
предлагают. Неужели так плохо?
Позавчера, войдя в палату, Павел Николаевич не мог бы себе представить,
что так быстро почувствует себя в чЈм-то соединЈнным с этими людьми.
Ведь о шее шла речь. У троих у них — о шее.
Генрих Якобович очень расстроился. Слушал всЈ, что ему советовали, и
улыбался растерянно. Все уверенно говорили, как ему поступить, только сам он
своЈ дело видел смутно. (Как они смутно видели своЈ собственное.) И резать
было опасно, и не резать было опасно. Он уже насмотрелся и повыспрашивал
здесь, в клинике, ещЈ прошлый раз, когда ему лечили рентгеном нижнюю губу,
как вот сейчас Егенбердиеву. С тех пор струп на губе и раздулся, и высох, и
отвалился, но он понимал, зачем режут шейные железы: чтоб не дать
продвигаться раку дальше.
Однако вот Поддуеву два раза резали — и что помогло?.. {84}
А если рак никуда и не думает ползти? Если его уже нет?
Во всяком случае надо было посоветоваться с женой, а особенно с дочерью
Генриеттой, самой образованной и решительной у них в семье. Но он занимает
здесь койку, и клиника не станет ждать оборота писем (а ещЈ от станции к
ним, в глубь степи, почту возят два раза в неделю и то лишь по хорошей
дороге). Выписываться же и ехать на совет домой — очень трудно, трудней,
чем это понимают врачи и те больные, которые ему так легко советуют. Для
этого надо закрыть в здешней городской комендатуре отпускное свидетельство,
только что выхлопотанное с трудом, сняться с временного учЈта и ехать;
сперва в лЈгком пальтеце и полуботинках, как он сейчас, ехать поездом до
маленькой станции, там надевать полушубок и валенки, оставленные на хранение
у незнакомых добрых людей,— потому что там погода нездешняя, там ещЈ лютые
ветры и зима,— и сто пятьдесят километров трястись-качаться до своей МТС,
может быть не в кабине, а в кузове; и тотчас же, приехав домой, писать
заявление в областную комендатуру и две-три-четыре недели ждать разрешения
на новый выезд; и когда оно придЈт — опять отпрашиваться с работы, а как
раз потает снег, развезЈт дорогу и машины станут; и потом на маленькой
станции, где останавливаются два поезда в сутки, каждый по минуте, мотаться
отчаянно от кондуктора к кондуктору, который бы посадил; и приехав сюда, в
здешней комендатуре опять становиться на временный учЈт и потом ещЈ
сколько-то дней ждать очереди на место в клинике.
Тем временем обсуждали дела Прошки. Вот и верь дурным приметам! — лЈг
на плохую койку! Его поздравляли и советовали подчиниться инвалидности, пока
дают. Дают — бери! Дают — значит, надо. Дают, а потом отнимут. Но Прошка
возражал, что хочет работать. Да ещЈ, мол, наработаешься, дурак, жизнь
длинная!
ПошЈл Прошка за справками. Стало в палате стихать.
Ефрем опять открыл свою книгу, но читал строки, не понимая, и скоро
заметил это.
Он не понимал их, потому что дЈргался, волновался, смотрел, что
делается в комнате и в коридоре. Чтоб их понимать, надо было ему вспомнить,
что сам он уже никуда не успеет. Ничего не изменит. Никого не убедит. Что
самому ему остались считанные дни разобраться в себе самом.
И только тогда открывались строки этой книги. Они были напечатаны
обычными чЈрными буквочками по белой бумаге. Но мало было простой грамоты,
чтоб их прочесть.
Когда Прошка уже со справками радостно поднялся по лестнице, в верхнем
вестибюле он встретил Костоглотова и показал ему:
— И печати круглэньки, ось воно!
Одна справка была на вокзал с просьбой без очереди дать билет больному
такому-то, перенесшему операцию. (Если не написать об операции, на вокзале
больных слали в общий хвост, и они могли не уехать два дня и три.)
А в другой справке — для медицинского учреждения по месту жительства,
было написано: {85}
tumor coris? casus inoperabilis.
— Нэ зрозумию,— тыкал туда Прошка пальцем.— Що такэ написано, га?
— Сейчас подумаю,— щурился Костоглотов с недовольным лицом.
Прошка пошЈл собираться.
А Костоглотов облЈгся о перила и свесил чуб над пролЈтом.
Никакой латыни он путЈм не знал, как и вообще никакого иностранного
языка, как и вообще ни одной науки полностью, кроме топографии, да и то
военной, в объЈме сержантских курсов. Но хотя всегда и везде он зло
высмеивал образование, он ни глазом, ни ухом не пропускал нигде ни крохи,
чтоб своЈ образование расширить. Ему достался один курс геофизического в
1938 году да неполный один курс геодезического с 46-го на 47-й год, между
ними была армия и война, мало приспособленные для успеха в науках. Но всегда
Костоглотов помнил пословицу своего любимого деда: дурак любит учить, а
умный любит учиться — и даже в армейские годы всегда вбирал, что было
полезно знать, и приклонял ухо к разумной речи, рассказывал ли что офицер из
чужого полка или солдат его взвода. Правда, он так ухо приклонял, чтобы
гордости не ущербнуть — слушал вбирчиво, а вроде не очень ему это и нужно.
Но зато при знакомстве с человеком никогда не спешил Костоглотов представить
себя и порисоваться, а сразу доведывался, кто его знакомец, чей, откуда и
каков. Это много помогало ему услышать и узнать. А уж где пришлось набраться
вдосыть — это в переполненных послевоенных бутырских камерах. Там каждый
вечер читались у них лекции профессорами, кандидатами и просто знающими
людьми — по атомной физике, западной архитектуре, по генетике, поэтике,
пчеловодству — и Костоглотов был первый слушатель всех этих лекций. ЕщЈ под
нарами Красной Пресни и на нетЈсаных нарах теплушек, и когда в этапах сажали
задницей на землю, и в лагерном строю — всюду он по той же дедушкиной
пословице старался добрать, чего не удалось ему в институтских аудиториях.
Так и в лагере он расспросил медстатистика — пожилого робкого
человечка, который в санчасти писал бумажки, а то и слали его за кипятком
сбегать, и оказался тот преподавателем классической филологии и античных
литератур ленинградского университета. Костоглотов придумал брать у него
уроки латинского языка. Для этого пришлось ходить в мороз по зоне туда-сюда,
ни карандаша, ни бумаги при том не было, а медстатистик иногда снимал
рукавичку и пальцем по снегу что-нибудь писал. (Медстатистик давал те уроки
совершенно бескорыстно: он просто чувствовал себя на короткий час человеком.
Да Костоглотову и платить было бы нечем. Но едва они не поплатились у опера:
он порознь вызывал их и допрашивал, подозревая, что готовят побег и на снегу
чертят план местности. В латынь он так и не поверил. Уроки прекратились.)
От тех уроков и сохранилось у Костоглотова, что casus — это «случай»,
in — приставка отрицательная. И cor, cordis он оттуда знал, а если б и не
знал, то не было большой догадкой сообразить, {86} что кардиограмма — от
того же корня. А слово tumor встречалось ему на каждой странице
«Патологической анатомии», взятой у Зои. Так без труда он понял сейчас
диагноз Прошки:
Опухоль сердца, случай, не поддающийся операции. Не только операции, но
и никакому лечению, если ему прописывали аскорбинку.
Так что, наклонясь над лестницей, Костоглотов думал не о переводе с
латыни, а о принципе своЈм, который он вчера выставлял Людмиле Афанасьевне
— что больной должен всЈ знать. Но то был принцип для таких видалых, как
он.
— А — Прошке?
Прошка ничего почти и в руках не нЈс — не было у него имущества. Его
провожали Сибгатов, ДЈмка, Ахмаджан. Все трое шли осторожно: один берЈг
спину, другой — ногу, третий всЈ-таки с костыльком. А Прошка шЈл весело, и
белые зубы его сверкали.
Вот так вот, когда приходилось изредка, провожали и на волю.
И — сказать, что сейчас, за воротами его арестуют опять?..
— Так шо там написано? — беспечно спросил Прошка, забирая справку.
— Ч-чЈрт его знает,— скривил рот Костоглотов, и шрам его скривился
тоже.— Такие хитрые врачи стали, не прочтЈшь.
— Ну, выздоравливайтэ! И вы уси выздоравливайтэ, хлопцы! Та до хаты!
Та до жинки! — Прошка всем им пожал руки и ещЈ с лестницы весело
оборачиваясь, весело оборачиваясь, помахивал им.
И уверенно спускался.
К смерти.

———
10

Только обошла она пальцами ДЈмкину опухоль, да приобняла за плечи — и
пошла дальше. Но тем случилось что-то роковое, ДЈмка почувствовал.
Он не сразу это почувствовал — сперва были в палате обсуждения и
проводы Прошки, потом он примерялся перебраться на его уже теперь счастливую
койку к, окну — там светлей читать и близко с Костоглотовым заниматься
стереометрией, а тут вошЈл новенький.
Это был темно-загоревший молодой человек со смоляными опрятными
волосами, чуть завойчатыми. Лет ему было, наверно, уже двадцать со многим.
Он тащил под левой мышкой три книги и под правой мышкой три книги.
— Привет, друзья! — объявил он с порога, и очень понравился ДЈмке,
так просто держался и смотрел искренно.— Куда мне? А сам почему-то оглядел
не койки, а стены.
— Вы — много читать будете? — спросил ДЈмка.
— ВсЈ время! {87}
Подумал ДЈмка.
— По делу или так?
— По делу!
— Ну, ложитесь вон около окна, ладно. Сейчас вам постелят. А книги у
вас о чЈм?
— Геология, браток,— ответил новенький. И ДЈмка прочЈл на одной:
«Геохимические поиски рудных месторождений».
— Ложитесь к окну, ладно. А болит что?
— Нога.
— И у меня нога.
Да, ногу одну новичок бережно переставлял, а фигура была — хоть на
льду танцевать.
Новенькому постелили, и он, верно, как будто за тем и приехал: тут же
разложил пять книг по подоконнику, а в шестую уткнулся. Почитал часок,
ничего не спрашивая, никому не рассказывая, и его вызвали к врачам.
ДЈмка тоже старался читать. Сперва стереометрию и строить фигуры из
карандашей. Но теоремы ему в голову не шли. А чертежи — отсечЈнные отрезки
прямых, зазубристо обломанные плоскости — напоминали и намекали ДЈмке всЈ
на то же.
Тогда он взял книжку полегче, «Живая вода», получила сталинскую премию.
Книг очень много издавалось, прочесть их все никто не мог бы успеть. А какую
прочтЈшь — так вроде мог бы и не читать. Но по крайней мере положил ДЈмка
прочитывать все книги, получившие сталинскую премию. Таких было в год до
сорока, их тоже ДЈмка не успевал. В ДЈмкиной голове путались даже названия.
И понятия тоже путались. Только-только он усвоил, что разбирать объективно
— значит видеть вещи, как они есть в жизни, и тут же читал, как ругали
писательницу, что она «стала на зыбкую засасывающую почву объективизма».
Читал ДЈмка «Живую воду» и не мог разобрать, чего у него на душе такая нудь
и муть.
В нЈм нарастало давление ущерба, тоска. Хотелось ему то ли
посоветоваться? то ли пожаловаться? А то просто человечески поговорить, чтоб
даже его немножко пожалели.
Конечно, он читал и слышал, что жалость — чувство унижающее: и того
унижающее, кто жалеет, и того, кого жалеют.
А всЈ-таки хотелось, чтобы пожалели.
Здесь, в палате, было интересно послушать и поговорить, но не о том и
не так, как хотелось сейчас. С мужчинами надо держать себя как мужчина.
Женщин в клинике было много, очень много, но ДЈма не решился бы
переступить порог их большой шумной палаты. Если бы столько было собрано там
здоровых женщин — занятно было бы, идя мимо, ненароком туда заглянуть и
что-нибудь увидеть. Но перед таким гнездилищем больных женщин он отводил
глаза, боясь увидеть что-нибудь. Болезнь их была завесой запрета, более
сильного, чем простой стыд. Некоторые из этих женщин, встречавшиеся ДЈме на
лестнице и в вестибюлях, были так опущены, подавлены, что {88} плохо
запахивали халаты, и ему приходилось видеть их нижние сорочки то на груди,
то ниже пояса. Однако эти случаи вызывали в нЈм ощущение боли.
И так всегда он опускал глаза перед ними. И вовсе не просто было здесь
познакомиться.
Только тЈтя СтЈфа сама его заметила, стала расспрашивать, и он с ней
подружился. ТЈтя СтЈфа была уже и мать, и бабушка, и с этими общими чертами
бабушек — морщинками и улыбкой, снисходящей к слабостям, только голос
мужской. Становились они с тЈтей СтЈфой где-нибудь около верха лестницы и
говорили подолгу. Никто никогда не слушал ДЈму с таким участием, будто ей и
ближе не было никого, как он. И ему легко было рассказывать ей о себе и даже
о матери такое, чего б он не открыл никому.
Двух лет был ДЈмка, когда убили отца на войне. Потом был отчим, хоть не
ласковый, однако справедливый, с ним вполне можно было бы жить, но мать —
тЈте СтЈфе он этого слова не выговаривал, а для себя давно и твердо заключил
— скурвилась. Отчим бросил еЈ и правильно сделал. С тех пор мать приводила
мужиков в единственную с ДЈмой комнату, тут они выпивали обязательно (и ДЈме
навязывали пить, да он не принимал), и мужики оставались у неЈ разно: кто до
полуночи, кто до утра. И разгородки в комнате не было никакой, и темноты не
было, потому что засвечивали с улицы фонари. И так это ДЈмке опостыло, что
пойлом свиным казалось ему то, о чЈм его сверстники думали с задрогом.
ПрошЈл так пятый класс и шестой, а в седьмом ДЈмка ушЈл жить к
школьному сторожу, старику. Два раза в день школа кормила ДЈмку. Мать и не
старалась его вернуть — сдыхалась и рада была.
Дема говорил о матери зло, не мог спокойно. ТЈтя СтЈфа выслушивала,
головой кивала, а заключала странно:
— На белом свете все живут. Белый свет всем один.
С прошлого года ДЈма переехал в заводской посЈлок, где была вечерняя
школа, ему дали общежитие. Работал ДЈма учеником токаря, потом получил
второй разряд. Не очень хорошо у него работа шла, но наперекор материному
шалопутству он водки не пил, песен не орал, а занимался. Хорошо кончил
восьмой класс и одно полугодие девятого.
И только в футбол — в футбол он изредка бегал с ребятами. И за это
одно маленькое удовольствие судьба его наказала: кто-то в суматохе с мячом
не нарочно стукнул ДЈмку бутсой по голени, ДЈмка и внимания не придал,
похромал, потом прошло. А осенью нога разбаливалась и разбаливалась, он ещЈ
долго не показывал врачам, потом ногу грели, стало хуже, послали по
врачебной эстафете, в областной город и потом сюда.
И почему же, спрашивал теперь ДЈмка тЈтю СтЈфу, почему такая
несправедливость и в самой судьбе? Ведь есть же люди, которым так и
выстилает гладенько всю жизнь, а другим — всЈ перекромсано. И говорят — от
человека самого зависит его судьба. Ничего не от него.
— От Бога зависит,— знала тЈтя СтЈфа.— Богу всЈ видно. Надо
покориться, ДЈмуша. {89}
— Так тем более, если от Бога, если ему всЈ видно — зачем же тогда на
одного валить? Ведь надо ж распределять как-то…
Но что покориться надо — против этого спорить не приходилось. А если
не покориться — так что другое делать?
ТЈтя СтЈфа была здешняя, еЈ дочери, сыновья и невестки часто приходили
проведать еЈ и передать гостинца. Гостинцы эти у тЈти СтЈфы не
задерживались, она угощала соседок и санитарок, а вызвав ДЈму из палаты, и
ему совала яичко или пирожок.
ДЈма был всегда не сыт, он недоедал всю жизнь. Из-за постоянных
настороженных мыслей о еде голод казался ему больше, чем был на самом деле.
Но всЈ же обирать тЈтю СтЈфу он стеснялся, и если яичко брал, то пирожок
пытался отвергнуть.
— Бери, бери! — махала она.— Пирожок-то с мясом. Пота и есть его,
пока мясоед.
— А что, потом не будет?
— Конечно, неужли не знаешь?
— И что ж после мясоеда?
— Масленица, что!
— Так ещЈ лучше, тЈтя СтЈфа! Масленица-то ещЈ лучше?!
— Каждое своим хорошо. Лучше, хуже — а мяса нельзя.
— Ну, а масленица-то хоть не кончится?
— Как не кончится! В неделю пролетит.
— И что ж потом будем делать? — весело спрашивал ДЈма, уже уминая
домашний пахучий пирожок, каких в его доме никогда не пекли.
— Вот нехристи растут, ничего не знают. А потом — великий пост.
— А зачем он сдался, великий пост? Пост, да ещЈ великий!
— А потому, ДЈмуша, что брюхо натолочишь — сильно к земле клонит. Не
всегда так, просветы тоже нужны.
— На кой они, просветы? — ДЈма одни только просветы и знал.
— На то и просветы, чтобы просветляться. Натощак-то свежей, не замечал
разве?
— Нет, тЈтя СтЈфа, никогда не замечал.
С самого первого класса, ещЈ и читать-писать не умел, а уже научен был
ДЈма, и знал твердо и понимал ясно, что религия есть дурман, трижды
реакционное учение, выгодное только мошенникам. Из-за религии кое-где
трудящиеся и не могут ещЈ освободиться от эксплуатации. А как с религией
рассчитаются — так и оружие в руки, так и свобода.
И сама тЈтя СтЈфа с еЈ смешным календарЈм, с еЈ Богом на каждом слове,
с еЈ незаботной улыбкой даже в этой мрачной клинике и вот с этим пирожком
была фигурой как бы не реакционной.
И тем не менее сейчас, в субботу после обеда, когда разошлись врачи,
оставив каждому больному свою думку, когда хмурый денЈк ещЈ давал кой-какой
свет в палаты, а в вестибюлях и коридорах уже горели лампы, ДЈма ходил,
прихрамывая, и всюду искал именно тЈтю СтЈфу, которая и посоветовать-то ему
ничего дельно не могла, кроме как смириться. {90}
А как бы не отняли. Как бы не отрезали. Как бы не пришлось отдать.
Отдать? — не отдать? Отдать? — не отдать?..
Хотя от этой грызучей боли, пожалуй, и отдать легче.
Но тЈти СтЈфы нигде на обычных местах не было. Зато в нижнем коридоре,
где он расширялся, образуя маленький вестибюльчик, который считался в
клинике красным уголком, хотя там же стоял и стол нижней дежурной медсестры
и еЈ шкаф с медикаментами, ДЈма увидел девушку, даже девчЈнку — в таком же
застиранном сером халате, а сама — как из кинофильма: с жЈлтыми волосами,
каких не бывает, и ещЈ из этих волос было что-то состроено лЈгкое
шевелящееся.
ДЈма ещЈ вчера еЈ видел мельком первый раз, и от этой жЈлтой клумбы
волос даже моргнул. Девушка показалась ему такой красивой, что задержаться
на ней взглядом он не посмел — отвЈл и прошЈл. Хотя по возрасту изо всей
клиники она была ему ближе всех (ещЈ-Сурхан с отрезанной ногой),—но такие
девушки вообще были ему недостижимы.
А сегодня утром он еЈ ещЈ разок видел в спину. Даже в больничном халате
она была как осочка, сразу узнаешь. И подрагивал снопик жЈлтых волос.
Наверняка ДЈма еЈ сейчас не искал, потому что не мог бы решиться с ней
знакомиться: он знал, что рот ему свяжет как тестом, будет мычать что-нибудь
неразборчивое и глупое. Но он увидел еЈ — ив груди Јкнуло. И стараясь не
хромать, стараясь ровней пройти, он свернул в красный уголок и стал
перелистывать подшивку республиканской «Правды», прореженную больными на
обЈртку и другие нужды.
Половину того стола, застеленного кумачом, занимал бронзированный бюст
Сталина — крупней головой и плечами, чем обычный человек. А рядом со
Сталиным стояла нянечка, тоже дородная, широкогубая. По-субботнему не ожидая
себе никакой гонки, она перед собой на столе расстелила газету, высыпала
туда семячек и сочно лускала их на ту же газету, сплевывая без помощи рук.
Она, может, и подошла-то на минутку, но никак не могла отстать от семячек.
Репродуктор со стены хрипленько давал танцевальную музыку. ЕщЈ за
столиком двое больных играли в шашки.
А девушка, как ДЈма видел уголком глаза, сидела на стуле у стенки
просто так, ничего не делая, но сидела пряменькая, и одной рукой стягивала
халат у шеи, где никогда не бывало застЈжек, если женщины сами не пришивали.
Сидел желтоволосый тающий ангел, руками нельзя прикоснуться. А как славно
было бы потолковать о чЈм-нибудь!.. Да и о ноге.
Сам на себя сердясь, ДЈмка просматривал газеты. ЕщЈ спохватился он
сейчас, что бережа время, никакого не делал зачЈса на лбу, просто стригся
под машинку сплошь. И теперь выглядел перед ней как болван.
И вдруг ангел сам сказал: {91}
— Что ты робкий такой? Второй день ходишь — не подойдЈшь. ДЈма
взрогнул, окинулся. Да! — кому ж ещЈ? Это ему говорили! Хохолок или
султанчик, как на цветке, качался на голове.
— Ты что — пуганый, да? Бери стул, волоки сюда, познакомимся.
— Я — не пуганый.— Но в голосе подвернулось что-то и помешало ему
сказать звонко.
— Ну так тащи, мостись.
Он взял стул и, вдвое стараясь не хромать, понЈс его к ней в одной
руке, поставил у стенки рядом. И руку протянул:
— ДЈма.
— Ася,— вложила та свою мягонькую и вынула. Он сел, и оказалось
совсем смешно — ровно рядышком сидят, как жених и невеста. Да и смотреть на
неЈ плохо. Приподнялся, переставил стул вольней.
— Ты что ж сидишь, ничего не делаешь? — спросил ДЈма.
— А зачем делать? Я делаю.
— А что ты делаешь?
— Музыку слушаю. Танцую мысленно. А ты, небось, не умеешь?
— Мысленно?
— Да хоть ногами!
ДЈмка чмокнул отрицательно.
— Я сразу вижу, не протЈртый. Мы б с тобой тут покрутились,—
огляделась Ася,— да негде. Да и что это за танцы? Просто так слушаю, потому
что молчание меня всегда угнетает.
— А какие танцы хорошие? — с удовольствием разговаривал ДЈмка.—
Танго? Ася вздохнула:
— Какое танго, это бабушки танцевали! Настоящий танец сейчас
рок-н-ролл. У нас его ещЈ не танцуют. В Москве, и то мастера.
ДЈма не все слова еЈ улавливал, а просто приятно было разговаривать и
прямо на неЈ иметь право смотреть. Глаза у неЈ были странные — с
призеленью. Но ведь глаза не покрасишь, какие есть. А всЈ равно приятные.
— Тот ещЈ танец! — прищЈлкнула Ася.— Только точно не могу показать,
сама не видела. А как же ты время проводишь? Песни поЈшь?
— Да не. Песен не пою.
— Отчего, мы — поЈм. Когда молчание угнетает. Что ж ты делаешь? На
аккордеоне?
— Не…— застыживался ДЈмка. Никуда он против неЈ не годился.
Не мог же он ей так прямо ляпнуть, что его разжигает общественная
жизнь!..
Ася просто-таки недоумевала: вот интересный попался тип!
— Ты, может, в атлетике работаешь? Я, между прочим, в пятиборьи
неплохо работаю. Я сто сорок сантимертов делаю и тринадцать две десятых
делаю. {92}
— Я — не…— Горько было ДЈмке сознавать, какой он перед ней
ничтожный. Вот умеют же люди создавать себе развязную жизнь! А ДЈмка никогда
не сумеет…— В футбол немножко…
И то доигрался.
— Ну, хоть куришь? ПьЈшь? — ещЈ с надеждой спрашивала Ася.— Или пиво
одно?
— Пиво,— вздохнул ДЈмка. (Он и пива в рот не брал, но нельзя ж было
до конца позориться.)
— О-о-ох! — простонала Ася, будто ей в подвздошье ударили.— Какие вы
все ещЈ, ядрЈна палка, маменькины сынки! Никакой спортивной чести! Вот и в
школе у нас такие. Нас в сентябре в мужскую перевели — так директор себе
одних прибитых оставил да отличников. А всех лучших ребят в женскую спихнул.
Она не унизить его хотела, а жалела, но всЈ ж он за прибитых обиделся.
— А ты в каком классе? — спросил он.
— В десятом.
— И кто ж вам такие причЈски разрешает?
— Где разрешают! Бо-о-орются!.. Ну, и мы боремся! Нет, она простодушно
говорила. Да хоть бы зубоскалила, хоть бы она ДЈмку кулаками колоти, а
хорошо, что разговорились.
Танцевальная музыка кончилась, и стал диктор выступать о борьбе народов
против позорных парижских соглашений, опасных для Франции тем, что отдавали
еЈ во власть Германии, но и для Германии невыносимых тем, что отдавали еЈ во
власть Франции.
— А что ты вообще делаешь? — допытывалась Ася своЈ.
— Вообще — токарем работаю,— небрежно-достойно сказал ДЈмка.
Но и токарь не поразил Асю.
— А сколько получаешь?
ДЈмка очень уважал свою зарплату, потому что она была кровная и первая.
Но сейчас почувствовал, что — не выговорит, сколько.
— Да чепуху, конечно,— выдавил он.
— Это всЈ ерунда! — заявила Ася с твЈрдым знанием.— Ты бы
спортсменом лучше стал! Данные у тебя есть.
— Это уметь надо…
— Чего уметь?! Да каждый может стать спортсменом! Только тренироваться
много! А спорт как высоко оплачивается! — везут бесплатно, кормят на
тридцать рублей в день, гостиницы! А ещЈ премии! А сколько городов
повидаешь!
— Ну, ты где была?
— В Ленинграде была, в Воронеже…
— Ленинград понравился?
— Ой, что ты! Пассаж! Гостиный двор! А специализированные — по чулкам
отдельно! по сумочкам отдельно!..
Ничего этого ДЈмка не представлял, и стало ему завидно. Потому что,
правда, может быть всЈ именно и было хорошо, о чЈм так смело судила эта
девчЈнка, а захолустно было — во что так упирался он. {93}
Нянечка, как монумент, всЈ так же стояла над столом, рядом со Сталиным,
и сплЈвывала семячки на газету не наклоняясь.
— Как же ты — спортсменка, а сюда попала? Он не решился бы спросить,
где именно у неЈ болит. Это могло быть стыдно.
— Да я — на три дня, только на исследование,— отмахнулась Ася. Одной
рукой ей приходилось постоянно придерживать или поправлять расходившийся
ворот.— Халат напялили чЈрт-те какой, стыдно надеть! Тут если неделю лежать
— так с ума сойдЈшь… Ну, а ты за что попал?
— Я?.. — ДЈмка чмокнул. О ноге-то он и хотел поговорить, да
рассудительно, а наскок его смущал.— У меня — на ноге…
До сих пор «у меня — на ноге» были для него слова с большим и горьким
значением. Но при Асиной лЈгкости он уж начал сомневаться, так ли уж всЈ это
весит. Уже и о ноге он сказал почти как о зарплате, стесняясь.
— И что говорят?
— Да вот видишь… Говорить — не говорят… А хотят — отрезать…
Сказал — и с отемнЈнным лицом смотрел на светлое Асино.
— Да ты что!! — Ася хлопнула его по плечу, как старого товарища.—
Как это — ногу отрезать? Да они с ума сошли? Лечить не хотят! Ни за что не
давайся! Лучше умереть, чем без ноги жить, что ты? Какая жизнь у калеки, что
ты! Жизнь дана для счастья!
Да, конечно, она опять была права! Какая жизнь с костылЈм? Вот сейчас
бы он сидел рядом с ней — а где б костыль держал? А как бы — культю?.. Да
он и стула бы сам не поднЈс, это б она ему подносила. Нет, без ноги — не
жизнь.
Жизнь дана для счастья.
— И давно ты здесь?
— Да уж сколько? — ДЈма соображал.— Недели три.
— Ужас какой! — Ася перевела плечами.— Вот скучища! Ни радио, ни
аккордеона! И что там за разговорчики в палате, воображаю!
И опять не захотелось ДЈмке признаться, что он целыми днями занимается,
учится. Все его ценности не выстаивали против быстрого воздуха из Асиных
губ, казались сейчас преувеличенными и даже картонными.
Усмехнувшись (а про себя он над этим ничуть не усмехался), ДЈмка
сказал:
— Вот обсуждали, например — чем люди живы?
— Как это?
— Ну,— зачем живут, что ли?
— Хо! — У Аси на всЈ был ответ.— Нам тоже такое сочинение давали:
«для чего живЈт человек?» И план даЈт: о хлопкоробах, о доярках, о героях
гражданской войны, подвиг Павла Корчагина и как ты к нему относишься, подвиг
Матросова и как ты к нему относишься…
— А как относишься? {94}
— Ну — как? Значит: повторил бы сам или нет. Обязательно требует. Мы
пишем все — повторил бы, зачем портить отношения перед экзаменами? А Сашка
Громов спрашивает: а можно я напишу всЈ не так, а как я думаю? Я тебе дам,
говорит, «как я думаю»! Я тебе такой кол закачу!.. Одна девчЈнка написала,
вот потеха: «Я ещЈ не знаю, люблю ли я свою родину, или нет». Та как
заквакает: «Это — страшная мысль! Как ты можешь не любить?» «Да наверно и
люблю, но не знаю. Проверить надо.» — «Нечего и проверять! Ты с молоком
матери должна была всосать и любовь к Родине! К следующему уроку всЈ заново
перепиши!» Вообще, мы еЈ Жабой зовЈм. Входит в класс — никогда не
улыбнЈтся. Ну, да понятно: старая дева, личная жизнь не удалась, на нас
вымещает. Особенно не любит хорошеньких.
Ася обронила это, уверенно зная, какая мордочка чего стоит. Она, видно,
не прошла никакой стадии болезни, болей, вымучивания, потери аппетита и сна,
она ещЈ не потеряла свежести, румянца, она просто прибежала из своих
спортивных залов, со своих танцевальных площадок на три дня на исследование.
— А хорошие преподаватели — есть? — спросил ДЈмка, чтоб только она
не замолкала, говорила что-нибудь, а ему на неЈ посматривать.
— Не, нету! Индюки надутые! Да вообще — школа!.. говорить не хочется!
ЕЈ весЈлое здоровье перехлЈстывалось и к ДЈмке. Он сидел, благодарный
ей за болтовню, уже совсем не стеснЈнный, разнятый. Ему ни в чЈм не хотелось
с ней спорить, во всЈм хотелось соглашаться, вопреки своим убеждениям: и что
жизнь — для счастья, и что ноги — не отдавать. Если б нога не грызла и не
напоминала, что он увязил еЈ и ещЈ сколько вытащит — полголени? по колено?
или полбедра? А из-за ноги и вопрос «чем люди живы?» оставался для него из
главных. И он спросил:
— Ну, а правда, как ты думаешь? Для чего… человек живЈт? Нет, этой
девчЈнке всЈ было ясно! Она посмотрела на ДЈмку зеленоватыми глазами, как бы
не веря, что это он не разыгрывает, это он серьЈзно спрашивает.
— Как для чего? Для любви, конечно!
Для любви!.. «Для любви» и Толстой говорил, да в каком смысле? И
учительница вон от них требовала «для любви» — да в каком смысле? ДЈмка
всЈ-таки привык до точности доходить и своей головой обрабатывать.
— Но ведь…— с захрипом сказал он (просто-то стало просто, а
выговорить всЈ же неудобно),—любовь-это ж… Это ж не вся жизнь. Это ж…
иногда. С какого-то возраста. И до какого-то…
— Ас какого? А с какого? — сердито допрашивала Ася, будто он еЈ
оскорбил.— В нашем возрасте вся и сладость, а когда ж ещЈ? А что в жизни
ещЈ есть, кроме любви?
В поднятых бровках так была она уверена, что ничего возразить нельзя —
ДЈмка ничего и не возражал. Да ему послушать-то надо было, а не возражать.
{95}
Она довернулась к нему, наклонилась и, ни одной руки не протянув, будто
обе протягивала через развалины всех стен на земле:
— Это-наше всегда! и это-сегодня! А кто что языками мелет — этого не
наслушаешься, то ли будет, то ли нет. Любовь!! — и всЈ!!
Она с ним до того была проста, будто они уже сто вечеров толковали,
толковали, толковали… И кажется, если б не было тут этой санитарки с
семячками, медсестры, двух шашистов да шаркающих по коридору больных,— то
хоть сейчас, тут, в этом закоулке, в их самом лучшем возрасте она готова
была помочь ему понять, чем люди живы.
И постоянно, даже во сне грызущая, только что грызшая ДЈмкина нога
забылась, и не было у него больной ноги. ДЈмка смотрел в распахнувшийся Асин
ворот, и рот его приоткрылся. То, что вызывало такое отвращение, когда
делала мать,— в первый раз представилось ему ни перед кем на свете не
виноватым, ничем не испачканным — достойным перевесом всего дурного на
земле.
— А ты — что?.. — полушЈпотом спросила Ася, готовая рассмеяться, но
с сочувствием.— А ты до сих пор не..? Лопушок, ты ещЈ не..?
Ударило ДЈмку горячим в уши, в лицо, в лоб, будто его захватили на
краже. За двадцать минут этой девчЈнкой сбитый со всего, в чЈм он укреплялся
годами, с пересохшим горлом он, как пощаду выпрашивая, спросил:
— А ты?..
Как под халатом была у неЈ только сорочка, да грудь, да душа, так и под
словами она ничего от него не скрывала, она не видела, зачем прятать:
— Фу, да у нас — половина девчЈнок!.. А одна ещЈ в восьмом
забеременела! А одну на квартире поймали, где… за деньги, понимаешь? У неЈ
уже своя сберкнижка была! А как открылось? — в дневнике забыла, а
учительница нашла. Да чем раньше, тем интересней!.. И чего откладывать? —
атомный век!..

———
11

ВсЈ-таки субботний вечер с его незримым облегчением как-то чувствовался
и в палатах ракового корпуса, хотя неизвестно почему: ведь от болезней своих
больные не освобождались на воскресенье, ни тем более от размышлений о них.
Освобождались они от разговоров с врачами и от главной части лечения — и
вот этому-то, очевидно, и рада была какая-то вечно-детская струнка в
человеке.
Когда после разговора с Асей ДЈмка, осторожно ступая на ногу,
занывающую всЈ сильней, одолел лестницу и вошЈл в свою палату, тут было
оживлЈнно, как никогда.
Не только свои все и Сибгатов были в сборе, но ещЈ и гости {96} с
первого этажа, среди них знакомые, как старый кореец Ни, отпущенный из
радиологической палаты (пока в языке у него стояли радиевые иголки, его
держали под замком, как банковую ценность), и совсем новенькие. Один новичок
— русский, очень представительный мужчина с высоким серым зачЈсом, с
поражЈнным горлом — только шЈпотом он говорил, сидел как раз на Демкиной
койке. И все слушали — даже Мурсалимов и Егенбердиев, кто и по-русски не
понимал.
А речь держал Костоглотов. Он сидел не на койке, а выше, на своЈм
подоконнике, и этим тоже выражал значительность момента. (При строгих
сестрах ему б так не дали рассиживаться, но дежурил медбрат Тургун, свойский
парень, который правильно понимал, что от этого медицина не перевернЈтся.)
Одну ногу в носке Костоглотов поставил на свою койку, а вторую, согнув в
колене, положил на колено первой, как гитару, и, чуть покачиваясь,
возбуждЈнный, громко на всю палату рассуждал:
— Вот был такой философ Декарт. Он говорил: всЈ подвергай сомнению!
— Но это не относится к нашей действительности! — напомнил Русанов,
поднимая палец.
— Нет, конечно, нет,— даже удивился возражению Костоглотов.— Я
только хочу сказать, что мы не должны как кролики доверяться врачам. Вот
пожалуйста, я читаю книгу,— он приподнял с подоконника раскрытую книгу
большого формата,— Абрикосов и Струков, Патологическая анатомия, учебник
для вузов. И тут говорится, что связь хода опухоли с центральной нервной
деятельностью ещЈ очень слабо изучена. А связь удивительная! Даже прямо
написано,— он нашЈл строчку,— редко, но бывают случаи
с а м о п р о и з в о л ь н о г о и с ц е л е н и я! Вы чувствуете, как
написано? Не излечения, а и с ц е л е н и я! А?
Движение прошло по палате. Как будто из распахнутой большой книги
выпорхнуло осязаемой радужной бабочкой самопроизвольное исцеление, и каждый
подставлял лоб и щЈки, чтоб оно благодетельно коснулось его налету.
— Самопроизвольное! — отложив книгу, тряс Костоглотов растопыренными
руками, а ногу по-прежнему держал как гитару.— Это значит вот вдруг по
необъяснимой причине опухоль трогается в обратном направлении! Она
уменьшается, рассасывается и наконец еЈ нет! А?
Все молчали, рты приоткрывши сказке. Чтобы опухоль, его опухоль, вот
эта губительная, всю его жизнь перековеркавшая опухоль — и вдруг бы сама
изошла, истекла, иссякла, кончилась?..
Все молчали, подставляя бабочке лицо, только угрюмый Поддуев заскрипел
кроватью и, безнадЈжно набычившись, прохрипел:
— Для этого надо, наверно… чистую совесть.
Не все даже поняли: это он — сюда, к разговору, или своЈ что-то.
Павел Николаевич, который на этот раз не только со вниманием, а даже
отчасти с симпатией слушал соседа-Оглоеда, отмахнулся: {97}
— При чЈм тут совесть? Стыдитесь, товарищ Поддуев! Но Костоглотов
принял на ходу:
— Это ты здорово рубанул, Ефрем! Здорово! ВсЈ может быть, ни хрена мы
не знаем. Вот например, после войны читал я журнал, так там интереснейшую
вещь… Оказывается у человека на переходе к голове есть какой-то
кровемозговой барьер, и те вещества или там микробы, которые убивают
человека, пока они не пройдут через этот барьер в мозг — человек жив. Так
отчего ж это зависит?..
Молодой геолог, который придя в палату, не покидал книг и сейчас сидел
с книгой на койке, у другого окна, близ Костоглотова, иногда поднимал голову
на спор. Поднял и сейчас. Слушали гости, слушали и свои. А Федерау у печки с
ещЈ чистой белой, но уже обречЈнной шеей, комочком лежал на боку и слушал с
подушки.
— …А зависит, оказывается, в этом барьере от соотношения солей калия
и натрия. Какие-то из этих солей, не помню, допустим натрия, если
перевешивают, то ничто человека не берЈт, через барьер не проходит и он не
умирает. А перевешивают, наоборот, соли калия — барьер уже не защищает, и
человек умирает. А от чего зависят натрий и калий? Вот это — самое
интересное! Их соотношение зависит-от настроения человека!! Понимаете?
Значит, если человек бодр, если он духовно стоек — в барьере перевешивает
натрий, и никакая болезнь не доведЈт его до смерти! Но достаточно ему упасть
духом — и сразу перевесит калий, и можно заказывать гроб.
Геолог слушал со спокойным оценивающим выражением, как сильный студент,
который примерно догадывается, что будет на доске в следующей строчке. Он
одобрил:
— Физиология оптимизма. По идее хорошо. И будто упуская время,
окунулся опять в книгу. Тут и Павел Николаевич ничего не возразил. Оглоед
рассуждал вполне научно.
— Так я не удивлюсь,— развивал Костоглотов,— что лет через сто
откроют, что ещЈ какая-нибудь цезиевая соль выделяется по нашему организму
при спокойной совести и не выделяется при отягощЈнной. И от этой цезиевой
соли зависит, будут ли клетки расти в опухоль или опухоль рассосЈтся.
Ефрем хрипло вздохнул:
— Я — баб много разорил. С детьми бросал… Плакали… У меня не
рассосЈтся.
— Да при чЈм тут?! — вышел из себя Павел Николаевич.— Да это же
махровая поповщина, так думать! Начитались вы всякой слякоти, товарищ
Поддуев, и разоружились идеологически! И будете нам тут про всякое моральное
усовершенствование талдыкать…
— А что вы так прицепились к нравственному усовершенствованию? —
огрызнулся Костоглотов.— Почему нравственное усовершенствование вызывает у
вас такую изжогу? Кого оно может обижать? Только нравственных уродов! {98}
— Вы… не забывайтесь! — блеснул очками и оправою Павел Николаевич и
в этот момент так строго, так ровно держал голову, будто никакая опухоль не
подпирала еЈ справа под челюсть.— Есть вопросы, по которым установилось
определЈнное мнение! И вы уже не можете рассуждать!
— А почему это не могу? — тЈмными глазищами упЈрся Костоглотов в
Русанова.
— Да ладно! — зашумели больные, примиряя их.
— Слушайте, товарищ,— шептал безголосый с ДЈмкиной кровати,— вы
начали насчЈт берЈзового гриба…
Но ни Русанов, ни Костоглотов не хотели уступить. Ничего они друг о
друге не знали, а смотрели взаимно с ожесточением.
— А если хотите высказаться, так будьте же хоть грамотны! —
вылепливая каждое слово по звукам, осадил своего оппонента Павел
Николаевич.— О нравственном усовершенствовании Льва Толстого и компании раз
и навсегда написал Ленин! И товарищ Сталин! И Горький!
— Простите! — напряжЈнно сдерживаясь и вытягивая руку навстречу,
ответил Костоглотов.— Р а з и н а в с е г д а никто на земле ничего
сказать не может. Потому что тогда остановилась бы жизнь. И всем последующим
поколениям нечего было бы говорить.
Павел Николаевич опешил. У него покраснели верхние кончики его чутких
белых ушей и на щеках кое-где выступили красные круглые пятна.
(Тут не возражать, не спорить надо было по субботнему, а надо было
проверить, что это за человек, откуда он, из чьих,— и его вопиюще-неверные
взгляды не вредят ли занимаемой им должности.)
— Я не говорю,— спешил высказать Костоглотов,— что я грамотен в
социальных науках, мне мало пришлось их изучать. Но своим умишком я понимаю
так, что Ленин упрекал Льва Толстого за нравственное усовершенствование
тогда, когда оно отводило общество от борьбы с произволом, от зреющей
революции. Так. Но зачем же вы затыкаете рот человеку,— он обеими крупными
кистями указал на Поддуева,— который задумался о смысле жизни, находясь на
грани еЈ со смертью? Почему вас так раздражает, что он при этом читает
Толстого? Кому от этого худо? Или, может быть, Толстого надо сжечь на
костре? Может быть, правительствующий Синод не довЈл дело до конца? — Не
изучав социальных наук, спутал святейший с правительствующим.
Теперь оба уха Павла Николаевича налились в полный красный налив. Этот
уже прямой выпад против правительственного учреждения (он не расслышал,
правда,— какого именно) да ещЈ при случайной аудитории, усугублял ситуацию
настолько, что надо было тактично прекратить спор, а Костоглотова при первом
же случае проверить. И поэтому, не поднимая пока дела на принципиальную
высоту, Павел Николаевич сказал в сторону Поддуева:
— Пусть Островского читает. Больше будет пользы. {99}
Но Костоглотов не оценил тактичности Павла Николаевича, а нЈс своЈ
перед неподготовленной аудиторией:
— Почему мешать человеку задуматься? В конце концов, к чему сводится
наша философия жизни? — «Ах, как хороша жизнь!.. Люблю тебя, жизнь! Жизнь
дана для счастья!» Что за глубина! Но это может и без нас сказать любое
животное — курица, кошка, собака.
— Я прошу вас! Я прошу вас! — уже не по гражданской обязанности, а
по-человечески предостерЈг Павел Николаевич.— Не будем говорить о смерти!
Не будем о ней даже вспоминать!
— И просить меня нечего! — отмахивался Костоглотов рукой-лопатой.—
Если здесь о смерти не поговорить, где ж о ней поговорить? «Ах, мы будем
жить вечно!»
— Так что? Что? — взывал Павел Николаевич.— Что вы предлагаете?
Говорить и думать всЈ время о смерти! Чтоб эта калиевая соль брала верх?
— Не всЈ время,— немного стих Костоглотов, поняв, что попадает в
противоречие.— Не всЈ время, но хотя бы иногда. Это полезно. А то ведь, что
мы всю жизнь твердим человеку? — ты член коллектива! ты член коллектива! Но
это — пока он жив. А когда придЈт час умирать — мы отпустим его из
коллектива. Член-то он член, а умирать ему одному. А опухоль сядет на него
одного, не на весь коллектив. Вот вы! — грубо совал он палец в сторону
Русанова.— Ну-ка скажите, чего вы сейчас больше всего боитесь на свете?
Умереть!! А о чЈм больше всего боитесь говорить? О смерти! Как это
называется?
Павел Николаевич перестал слушать, потерял интерес спорить с ним. Он
забылся, сделал неосторожное движение, и так больно отдалось ему от опухоли
в шею и в голову, что померк весь интерес просвещать этих балбесов и
рассеивать их бредни. В конце концов он попал в эту клинику случайно и такие
важные минуты болезни не с ними он должен был переживать. А главное и
страшное было то, что опухоль ничуть не опала и ничуть не размягчилась от
вчерашнего укола. И при мысли об этом холодело в животе. Оглоеду хорошо
рассуждать о смерти, когда он выздоравливает.
ДЈмкин гость, безголосый дородный мужчина, придерживая гортань от боли,
несколько раз пытался вступить, сказать что-то своЈ, то прервать неприятный
спор, напоминал им, что они сейчас все — не субъекты истории, а еЈ объекты,
но шЈпота его не слышали, а сказать громче он был бессилен и только
накладывал два пальца на гортань, чтобы ослабить боль и помочь звуку.
Болезни языка и горла, неспособность к речи, как-то особенно угнетают нас,
всЈ лицо становится лишь отпечатком этой угнетЈнности. Он пробовал
остановить спорящих широкими взмахами рук, а теперь и по проходу выдвинулся.
— Товарищи! Товарищи! — сипел он, и вчуже становилось больно за его
горло.— Не надо этой мрачности! Мы и так убиты нашими болезнями! Вот вы,
товарищ! — он шЈл по проходу и {100} почти умоляюще протягивал одну руку
(вторая была на горле) к возвышенно сидевшему растрЈпанному Костоглотову,
как к божеству.— Вы так интересно начали о берЈзовом грибе. Продолжайте,
пожалуйста!
— Давай, Олег, о берЈзовом! Что ты начал? — просил Сибгатов.
И бронзовый Ни, с тяжестью ворочая языком, от которого часть отвалилась
в прежнем лечении, а остальное теперь распухло, неразборчиво просил о том
же.
И другие просили.
Костоглотов ощущал недобрую лЈгкость. Столько лет он привык перед
вольными помалкивать, руки держать назад, а голову опущенной, что это вошло
в него как природный признак, как сутулость от рождения, от чего он не вовсе
отстал и за год жизни в ссылке. А руки его на прогулке по аллеям медгородка
и сейчас легче и проще всего складывались позади. Но вот вольные, которым
столько лет запрещалось разговаривать с ним как с равным, вообще всерьЈз
обсуждать с ним что-нибудь, как с человеческим существом, а горше того —
пожать ему руку или принять от него письмо,— эти вольные теперь, ничего не
подозревая, сидели перед ним, развязно умостившимся на подоконнике,— и
ждали опоры своим надеждам. И за собой замечал теперь Олег, что тоже не
противопоставлял себя им, как привык, а в общей беде соединял себя с ними.
Особенно он отвык от выступления сразу перед многими, как вообще от
всяких собраний, заседаний, митингов. И вдруг стал оратором. Это было
Костоглотову дико, в забавном сне. Но как по льду с разгону уже нельзя
остановиться, а летишь — что будет, так и он с весЈлого разгона своего
выздоровления, нечаянного, но кажется выздоровления, продолжал нестись.
— Друзья! Это удивительная история. Мне рассказал еЈ один больной,
приходивший на проверку, когда я ещЈ ждал приЈма сюда. И я тогда же, ничем
не рискуя, написал открытку с обратным адресом диспансера. И вот сегодня уже
пришЈл ответ! Двенадцать дней прошло — и ответ. И доктор Масленников ещЈ
извиняется передо мной за задержку, потому что, оказывается, отвечает в
среднем на десять писем в день. А меньше, чем за полчаса, толкового письма
ведь не напишешь. Так он пять часов в день одни письма пишет! И ничего за
это не получает!
— Наоборот, на марки четыре рубля в день тратит,— вставил ДЈма.
— Да. Это в день — четыре рубля. А в месяц, значит, сто двадцать! И
это не его обязанность, не служба его, это просто его доброе дело. Или как
надо сказать? — Костоглотов обернулся к Русанову.— Гуманное, да?
Но Павел Николаевич дочитывал бюджетный доклад в газете и притворился,
что не слышит.
— И штатов у него никаких, помощников, секретарей. Это всЈ — во
внеслужебное время. И славы — тоже ему за это никакой! Ведь нам, больным,
врач — как паромщик: нужен на час, {101} а там не знай нас. И кого он
вылечит — тот письмо выбросит. В конце письма он жалуется, что больные,
особенно кому помогло, перестают ему писать. Не пишут о принятых дозах, о
результатах. И ещЈ он же меня просит — просит, чтоб я ему ответил
аккуратно! Когда мы должны ему в ноги поклониться!
— Но ты по порядку, Олег! — просил Сибгатов со слабой улыбкой
надежды.
Как ему хотелось вылечиться! — вопреки удручающему, многомесячному,
многолетнему и уже явно безнадЈжному лечению — вдруг вылечиться внезапно и
окончательно! Заживить спину, выпрямиться, пойти твЈрдым шагом, чувствуя
себя мужчиной-молодцом! Здравствуйте, Людмила Афанасьевна! А я — здоров!
Как всем им хотелось узнать о таком враче-чудодее, о таком лекарстве,
не известном здешним врачам! Они могли признаваться, что верят, или
отрицать, но все они до одного в глубине души верили, что такой врач, или
такой травник, или такая старуха-бабка где-то живЈт, и только надо узнать —
где, получить это лекарство — и они спасены.
Да не могла же, не могла же их жизнь быть уже обречЈнной!
Как ни смеялись бы мы над чудесами, пока сильны, здоровы и
благоденствуем, но если жизнь так заклинится, так сплющится, что только чудо
может нас спасти, мы в это единственное, исключительное чудо — верим!
И Костоглотов, сливаясь с жадной настороженностью, с которой товарищи
слушали его, стал говорить распалЈнно, даже более веря своим словам сейчас,
чем верил письму, когда читал его про себя.
— Если с самого начала, Шараф, то вот. Про доктора Масленникова тот
прежний больной рассказал мне, что это старый земский врач Александровского
уезда, под Москвой. Что он десятки лет — так раньше это было принято, лечил
в одной и той же больнице. И вот заметил, что хотя в медицинской литературе
всЈ больше пишут о раке, у него среди больных крестьян рака не бывает.
Отчего б это?..
(Да, отчего б это?! Кто из нас с детства не вздрагивал от
Таинственного? — от прикосновения к этой непроницаемой, но податливой
стене, через которую всЈ же нет-нет да проступит то как будто чьЈ-то плечо,
то как будто чьЈ-то бедро. И в нашей каждодневной, открытой, рассудочной
жизни, где нет ничему таинственному места, оно вдруг да блеснЈт нам: я
здесь! не забывай!)
— …Стал он исследовать, стал он исследовать,— повторял Костоглотов
с удовольствием,— и обнаружил такую вещь: что, экономя деньги на чай,
мужики во всей этой местности заваривали не чай, а чагу, иначе называется
берЈзовый гриб…
— Так подберЈзовик? — перебил Поддуев. Даже сквозь то отчаяние, с
которым он себя согласил и в котором замкнулся последние дни, просветило ему
такое простое доступное средство.
Тут все кругом были люди южные и не то, что подберЈзовика, {102} но и
берЈзы самой иные в жизни не видали, тем более вообразить не могли, о чЈм
толковал Костоглотов.
— Нет, Ефрем, не подберЈзовик. Вообще это даже не берЈзовый гриб, а
берЈзовый рак. Если ты помнишь, бывают на старых берЈзах такие… уродливые
такие наросты — хребтовидные, сверху чЈрные, а внутри — тЈмно-коричневые.
— Так трутовица? — добивался Ефрем.— На неЈ огонь высекали раньше?
— Ну, может быть. Так вот Сергею Никитичу Масленникову и пришло в
голову: не этой ли самой чагой русские мужики уже несколько веков лечатся от
рака, сами того не зная?
— То-есть, совершают профилактику? — кивнул молодой геолог. Не давали
ему весь вечер читать, однако разговор того стоил.
— Но догадаться было мало, вы понимаете? Надо было всЈ проверить. Надо
было многие-многие годы ещЈ наблюдать за теми, кто этот самодельный чай пьЈт
и кто не пьЈт. И ещЈ — поить тех, у кого появляются опухоли, а ведь это —
взять на себя не лечить их другими средствами. И угадать, при какой
температуре заваривать и в какой дозе, кипятить или не кипятить, и по
скольку стаканов пить, и не будет ли вредных последствий, и какой опухоли
помогает больше, а какой меньше. На всЈ это ушли…
— Ну, а теперь? Теперь? — волновался Сибгатов. А ДЈма думал: неужели
и от ноги может помочь? Ногу — неужели спасЈт?
— А теперь? — вот он на письма отвечает. Вот пишет мне, как лечиться.
— И у вас есть адрес? — жадно спросил безголосый, всЈ придерживая
рукой сипящее горло, и уже. вытягивал из кармана курточки блокнот с
авторучкой.— И написан способ употребления? А от опухоли гортани помогает,
он не пишет?
Как ни хотел Павел Николаевич выдержать характер и наказать соседа
полным презрением, но упустить такой рассказ было нельзя. Уже не мог он
вникать дальше в смысл и цифры проекта государственного бюджета на 1955 год,
представленный сессии Верховного Совета, уже явно опустил газету, и
постепенно повернулся к Оглоеду лицом, не скрывая и своей надежды, что это
простое народное средство вылечит и его. Безо всякой уже враждебности, чтобы
не раздражать Оглоеда, но и напоминая всЈ же, Павел Николаевич спросил:
— А — официально этот способ признан? Он — апробирован в
какой-нибудь инстанции?
Костоглотов сверху, со своего подоконника, усмехнулся.
— Вот насчЈт инстанции не знаю. Письмо,— он потрепал в воздухе
маленьким желтоватым листиком, исписанным зелЈными чернилами,— письмо
деловое: как толочь, как разводить. Но думаю, что если б это прошло
инстанции, так нам бы уже сестры разносили такой напиток. На лестнице бы
бочка стояла. Не надо было бы и писать в Александров. {103}
— Александров,— уже записал безголосый.— А какое почтовое отделение?
Улица? — Он быстро управлялся.
Ахмаджан тоже слушал с интересом, ещЈ успевая тихо переводить самое
главное Мурсалимову и Егенбердиеву. Самому-то Ахмаджану этот берЈзовый гриб
не был нужен, потому что он выздоравливал. Но вот чего он не понимал:
— Если такой гриб хороший — почему врачи на вооружение не берут?
Почему не вносят в свой устав?
— Это долгий путь, Ахмаджан. Одни люди не верят, другие не хотят
переучиваться и поэтому мешают, третьи мешают, чтоб своЈ средство
продвинуть. А нам — выбирать не приходится.
Костоглотов ответил Русанову, ответил Ахмаджану, а безголосому не
ответил — не дал ему адреса. Он это сделал незаметно, будто недослышал, не
успел, а на самом деле не хотел. Привязчивое было что-то в этом безголосом,
хотя и очень почтенном — с фигурой и головой директора банка, а для
маленькой южноамериканской страны даже и премьер-министра. И было жаль Олегу
честного старого Масленникова, не досыпающего над письмами незнакомых
людей,— закидает его безголосый вопросами. А с другой стороны нельзя было
не сжалиться над этим сипящим горлом, потерявшим человеческую звонкость,
которою совсем мы не дорожим, имея. А ещЈ с третьей стороны, сумел же
Костоглотов болеть как специалист, быть больным как преданный своей болезни,
и вот уже патологическую анатомию почитал, и на всякий вопрос добился
разъяснений от Гангарт и Донцовой, и вот уже от Масленникова получил ответ.
Почему же он, столько лет лишЈнный всяких прав, должен был учить этих
свободных людей изворачиваться под навалившейся глыбой? Там, где складывался
его характер, закон был: нашЈл — не сказывай, облупишь — не показывай.
Если все кинутcя Масленникову писать, то уж Костоглотову второй раз ответа
не дождаться.
А всЈ это было — не размышление, лишь один поворот подбородка со
шрамом от Русанова к Ахмаджану мимо безголосого.
— А способ употребления он пишет? — спросил геолог. Карандаш и бумага
без того были перед ним, так читал он книгу.
— Способ употребления — пожалуйста, запасайтесь карандашами,
диктую,—объявил Костоглотов.
Засуетились, спрашивали друг у друга карандаш и листик бумажки. У Павла
Николаевича не оказалось ничего (да дома-то у него была авторучка со скрытым
пером, нового фасона), и ему дал карандаш ДЈмка. И Сибгатов, и Федерау, и
Ефрем, и Ни захотели писать. И когда собрались, Костоглотов медленно стал
диктовать из письма, ещЈ разъясняя: как чагу высушивать не до конца, как
тереть, какой водой заваривать, как настаивать, отцеживать и по скольку
пить.
Выводили строчки кто быстрые, кто неумелые, просили повторить — и
стало особенно тепло и дружно в палате. С такой нелюбовью они иногда
отвечали друг другу — а что было им делать? Один у них был враг — смерть,
и что может разделить на {104} земле человеческие существа, если против всех
них единожды уставлена смерть?
Окончив записывать, ДЈма сказал грубоватым голосом и медленно, как, не
по возрасту, он говорил:
— Да… Но откуда ж берЈзу брать, когда еЈ нет?.. Вздохнули. Перед
ними, давно уехавшими из России (кто — и добровольно) или даже никогда не
бывавшими там, прошло видение этой непритязательной, умеренной, не
прожаренной солнцем страны, то в занеси лЈгкого грибного дождика, то в
весенних половодьях и увязистых полевых и лесных дорогах, тихой стороны, где
простое лесное дерево так служит и так нужно человеку. Люди, живущие в той
стороне, не всегда понимают свою родину, им хочется ярко-синего моря и
бананов, а вон оно, что нужно человеку: чЈрный уродливый нарост на беленькой
берЈзе, еЈ болезнь, еЈ опухоль.
Только Мурсалимов с Егенбердиевым понимали про себя так, что и здесь —
в степи и в горах, обязательно есть то, что нужно им, потому что в каждом
месте земли всЈ предусмотрено для человека, лишь надо знать и уметь.
— Кого-то надо просить — собрать, прислать,— ответил ДЈмке геолог.
Кажется, ему приглянулась эта чага.
Самому Костоглотову, который им всЈ это нашЈл и расписал,— однако,
некого было просить в России искать гриб. Одни уже умерли, другие рассеяны,
к третьим неловко обратиться, четвЈртые — горожане куцые, ни той берЈзы не
найдут, ни тем более чаги на ней. Он сам не знал бы сейчас радости большей:
как собака уходит спасаться, искать неведомую траву, так пойти на целые
месяцы в леса, ломать эту чагу, крошить, у костров заваривать, пить и
выздороветь подобно животному. Целые месяцы ходить по лесу и не знать другой
заботы, как выздоравливать.
Но запрещЈн ему был путь в Россию.
А другие тут, кому он был доступен, не научены были мудрости жизненных
жертв — уменью всЈ стряхнуть с себя, кроме главного. Им виделись
препятствия, где их не было: как получить бюллетень или отпуск для таких
поисков? как нарушить уклад жизни и расстаться с семьЈй? где денег достать?
как одеться для такого путешествия и что взять с собой? на какой станции
сойти и где потом дальше узнать всЈ?
Прихлопывая письмом, Костоглотов ещЈ сказал:
— Он упоминает здесь, что есть так называемые заготовители, просто
предприимчивые люди, которые собирают чагу, подсушивают и высылают
наложенным платежом. Но только дорого берут — пятнадцать рублей за
-килограмм, а в месяц надо шесть килограмм.
— Да какое ж они имеют право?! — возмутился Павел Николаевич, и лицо
его стало таким начальственно-строгим, что любой заготовитель струхнул бы.—
Какую ж они имеют совесть драть такие деньги за то, что от природы достаЈтся
даром?
— Не кричи! — шикнул на него Ефрем. (Он особенно противно {105}
коверкал слова — не то нарочно, не то язык так выговаривал.) — Думаешь —
подошЈл да взял? Это по лесу с мешком да с топором надо ходить. Зимой — на
лыжах.
— Но не пятнадцать же рублей килограмм, спекулянты проклятые! — никак
не мог уступить Русанов, и снова проявились на его лице красные пятна.
Вопрос был слишком принципиальный. С годами у Русанова всЈ определЈнней
и неколебимей складывалось, что все наши недочЈты, недоработки, недоделки,
недоборы — все они проистекают от спекуляции. От мелкой спекуляции, как
продажа какими-то непроверенными личностями на улицах зелЈного лука и
цветов, какими-то бабами на базаре молока и яиц, на станциях — ряженки,
шерстяных носков и даже жареной рыбы. И от крупной спекуляции, когда с
государственных складов гнали куда-то «по левой» целые грузовики. И если обе
эти спекуляции вырвать с корнем,— всЈ быстро у нас выправится, и успехи
будут ещЈ более поразительными. Не было ничего дурного, если человек
укреплял своЈ материальное положение при помощи высокой государственной
зарплаты и высокой пенсии. (Павел Николаевич и сам-то мечтал о
персональной.) В этом случае и автомобиль, и дача были трудовыми. Но той же
самой заводской марки автомобиль и того же стандартного проекта дача
приобретали совсем другое, преступное, содержание, если были куплены за счЈт
спекуляции. И Павел Николаевич мечтал, именно мечтал о введении публичных
казней для спекулянтов. Публичные казни могли бы быстро и уже до конца
оздоровить наше общество.
— Ну, хорошо,— рассердился и Ефрем.— Не кирчи, а сам поезжай и
организуй там заготовку. Хочешь, государственную. Хочешь, кооперативную. А
дорого пятнадцать рублей — не заказывай.
Это-то слабое место Русанов понимал. Он ненавидел спекулянтов, но
сейчас, пока это новое лекарство будет апробировано Академией Медицинских
Наук и пока кооперация среднерусских областей организует бесперебойную
заготовку — опухоль Павла Николаевича не ждала.
Безголосый новичок с блокнотом, как корреспондент влиятельной газеты,
почти лез на койку Костоглотова и сиплым шЈпотом добивался:
— А адресов заготовителей?.. адресов заготовителей в письме нет?
И Павел Николаевич тоже приготовился записать адреса.
Но Костоглотов почему-то не отвечал. Был в письме хоть один адрес или
не было,— только он не отвечал, а слез с подоконника и стал шарить под
кроватью за сапогами. Вопреки всем больничным запретам он утаил их и держал
для прогулок.
А ДЈма спрятал в тумбочку рецепт и, ничего больше не добиваясь,
укладывал свою ногу на койку поосторожнее. Таких больших денег у него не
было и быть не могло.
Помогала берЈза, да не всем. {106}
Русанову было просто неудобно, что после стычки с Оглоедом — уже не
первой стычки за три дня, он теперь так явно заинтересован рассказом и вот
зависел от адреса. И чтоб как-то умаслить Оглоеда, что ли, не умышленно, а
невольно выдвигая то, что объединяло их, Павел Николаевич сказал вполне
искренне:
— Да! Что может быть на свете хуже…— (рака? но у него был не рак)
-…этих… онкологических… и вообще рака!
Но Костоглотова ничуть не тронула эта доверительность старшего и по
возрасту, и по положению, и по опыту человека. Обматывая ногу рыжей
портянкой, сохнувшей у него в обвой голенища, и натягивая отвратительный
истрЈпанный кирзовый сапог с грубыми латками на сгибах, он ляпнул:
— Что хуже рака? Проказа!
ТяжЈлое грозное слово своими сильными звуками прозвучало в комнате как
залп.
Павел Николаевич миролюбиво поморщился:
— Ну, как сказать? А почему, собственно, хуже? Процесс идЈт медленней.
Костоглотов уставился тЈмным недоброжелательным взглядом в светлые очки
и светлые глаза Павла Николаевича.
— Хуже тем, что вас ещЈ живого исключают из мира. Отрывают от родных,
сажают за проволоку. Вы думаете, это легче, чем опухоль?
Павлу Николаевичу не по себе стало в такой незащищЈнной близости от
темно-горящего взгляда этого неотЈсанного неприличного человека.
— Ну, я хочу сказать — вообще эти проклятые болезни… Любой
культурный человек тут понял бы, что надо же сделать шаг навстречу. Но
Оглоед ничего этого понять не мог. Он не оценил тактичности Павла
Николаевича. Уже вставши во всю свою долговязость и надев грязно-серый
бумазеевый просторный бабий халат, который почти спускался до сапог и был
ему пальто для прогулок, он с самодовольством объявил, думая, что у него
получается учЈно:
— Один философ сказал: если бы человек не болел, он не знал бы себе
границ.
Из кармана халата он вынул свЈрнутый армейский пояс в четыре пальца
толщиной с пятиконечной звездой-пряжкой, опоясал им запахнутый халат,
остерегаясь только перетянуть место опухоли. И, разминая жалкую дешЈвую
папироску-гвоздик из тех, что гаснут, не догорев, пошЈл к выходу.
Безголосый отступал перед Костоглотовым по проходу между койками и
несмотря на всю свою банковско-министерскую наружность так умоляюще
спрашивал, будто Костоглотов был прославленное светило онкологии, но
навсегда уходил из этого здания:
— А скажите, примерно в скольких случаях из ста опухоль горла
оказывается раком?
— В тридцати четырЈх,— улыбнулся ему Костоглотов, *постооняя. {107}
На крыльце за дверью не было никого.
Олег счастливо вздохнул сырым холодным неподвижным воздухом и, не
успевая им прочиститься, тут же зажЈг и папироску, без которой всЈ равно не
хватало до полного счастья (хотя теперь уже не только Донцова, но и
Масленников нашЈл в письме место упомянуть, что курить надо бросить).
Было совсем безветренно и неморозно. В одном оконном отсвете видна была
близкая лужа, вода в ней чернела безо льда. Было только пятое февраля — а
уже весна, непривычно. Туман — не туман, лЈгкая мглица висела в воздухе —
настолько лЈгкая, что не застилала, а лишь смягчала, делала не такими
резкими дальние светы фонарей и окон.
Слева от Олега тесно уходили в высоту, выше крыши, четыре пирамидальных
тополя, как четыре брата. С другой стороны стоял тополь одинокий, но
раскидистый и в рост этим четырЈм. За ним сразу густели другие деревья, шЈл
клин парка.
НеограждЈнное каменное крыльцо Тринадцатого Корпуса спускалось
несколькими ступеньками к покатой асфальтовой аллее, отграниченной с боков
кустами живой изгороди невпродЈр. ВсЈ это было без листьев сейчас, но
густотой заявляющее о жизни.
Олег вышел гулять — ходить по аллеям парка, ощущая с каждым наступом и
размином ноги еЈ радость твердо идти, еЈ радость быть живой ногой неумершего
человека. Но вид с крыльца остановил его, и он докуривал тут.
Мягко светились нечастые фонари и окна противоположных корпусов. Уже
никто почти не ходил по аллеям. И когда не было грохота сзади от близкой тут
железной дороги, сюда достигал ровный шумок реки, быстрой горной реки,
которая билась и пенилась внизу, за следующими корпусами, под обрывом.
А ещЈ дальше, через обрыв, через реку, был другой парк, городской, и из
того ли парка (хотя ведь холодно) или из открытых окон клуба доносилась
танцевальная музыка духового оркестра. Была суббота — и вот танцевали…
Кто-то с кем-то танцевал…
Олег был возбуждЈн — тем, что так много говорил, и его слушали. Его
перехватило и обвило ощущение внезапно вернувшейся жизни — жизни, с которой
ещЈ две недели назад он считал себя разочтЈнным навсегда. Правда, жизнь эта
не обещала ему ничего того, что называли хорошим и о чЈм колотились люди
этого большого города: ни квартиры, ни имущества, ни общественного успеха,
ни денег, но — другие самосущие радости, которых он не разучился ценить:
право переступать по земле, не ожидая команды; право побыть одному; право
смотреть на звЈзды, не заслеплЈнные фонарями зоны; право тушить на ночь свет
и спать в темноте; право бросать письма в почтовый ящик; право отдыхать в
воскресенье; право купаться в реке. Да много, много ещЈ было таких прав.
Право разговаривать с женщинами.
Все эти чудесные неисчислимые права возвращало ему выздоровление! {108}
И он стоял, курил и наслаждался.
Доносилась эта музыка из парка, Олег слышал еЈ — но и не еЈ, а как
будто ЧетвЈртую симфонию Чайковского, звучавшую в нЈм самом,— неспокойное
трудное начало этой симфонии, одну удивительную мелодию из этого начала. Ту
мелодию (Олег истолковывал еЈ так), где герой, то ли вернувшись к жизни, то
ли быв слепым и вот прозревающий,— как будто нащупывает, скользит рукою по
предметам или по дорогому лицу — ощупывает и боится верить своему счастью:
что предметы эти вправду есть, что глаза его начинают видеть.

———
12

Утром в воскресенье, торопливо одеваясь на работу, Зоя вспомнила, что
Костоглотов просил непременно на следующее дежурство надеть то же самое
серо-золотенькое платье, ворот которого за халатом он видел вечером, а хотел
«взглянуть при дневном свете». Бескорыстные просьбы бывает приятно
исполнить. Это платье подходило ей сегодня, потому что было полупраздничное,
а она днЈм надеялась побездельничать, да и ждала, что Костоглотов придЈт еЈ
развлекать.
И на спеху переменив, она надела заказанное платье, несколькими ударами
ладони надушила его, начесала чЈлку, но время уже было последнее, она
натягивала пальто в дверях, и бабушка еле успела сунуть ей завтрак в карман.
Было прохладное, но совсем уже не зимнее, сыроватое утро. В России в
такую погоду выходят в плащах. Здесь же, на юге, другие представления о том,
что холодно и жарко: в жару ещЈ ходят в шерстяных костюмах, пальто стараются
раньше надеть и позже снять, а у кого есть шуба — ждут не дождутся хоть
нескольких морозных дней.
Из ворот Зоя сразу увидела свой трамвай, квартал бежала за ним,
вскочила последняя и, с задышкою, красная, осталась на задней площадке, где
обвевало. Трамваи в городе все были медленные, громкие, на поворотах
надрывно визжали о рельсы.
И задышка и даже колотьЈ в груди были приятны в молодом теле, потому
что они проходили сразу — и ещЈ полней чувствовалось здоровье и праздничное
настроение.
Пока в институте каникулы, одна клиника — три с половиной дежурства в
неделю — совсем ей казалось легко, отдых. Конечно, ещЈ легче было бы без
дежурств, но Зоя уже привыкла к двойной тяжести: второй год она и училась и
работала. Практика в клинике была небогатая, работала Зоя не из-за практики,
а из-за денег: бабушкиной пенсии и на один хлеб не хватало, Зоина стипендия
пролетала враз, отец не присылал никогда ничего, и Зоя не просила. У такого
отца она не хотела одолжаться.
Эти первые два дня каникул, после прошлого ночного дежурства, {109}
Зоя не лежебочила, она с детства не привыкла. Прежде всего она села
шить себе к весне блузку из крепжоржета, купленного ещЈ в декабрьскую
получку (бабушка всегда говорила: готовь сани летом, а телегу зимой,— и по
той же пословице в магазинах лучшие летние товары можно было купить только
зимой). Шила она на старом бабушкином «Зингере» (дотащили из Смоленска), а
приЈмы шитья шли первые тоже от бабушки, но они были старомодны, и Зоя, что
могла, быстрым глазом перехватывала у соседок, у знакомых, у тех, кто учился
на курсах кройки и шитья, на которые у самой Зои времени не было никак.
Блузку она в эти два дня не дошила, но зато обошла несколько мастерских
химчистки и пристроила своЈ старое летнее пальто. ЕщЈ она ездила на рынок за
картофелем и овощами, торговалась там, как жмот, и привезла в двух руках две
тяжЈлые сумки (очереди в магазинах выстаивала бабушка, но тяжЈлого носить
она не могла). И ещЈ сходила в баню. И только просто полежать-почитать у неЈ
времени не осталось. А вчера вечером с однокурсницей Ритой они ходили в дом
культуры на танцы.
Зое хотелось бы чего-нибудь поздоровей и посвежей, чем эти клубы. Но не
было таких обычаев, домов, вечеров, где можно было б ещЈ знакомиться с
молодыми людьми, кроме клубов. На их курсе и на факультете девчЈнок было
много русских, а мальчики почти одни узбеки. И потому на институтские вечера
не тянуло.
Этот дом культуры, куда они пошли с Ритой, был просторный, чистый,
хорошо натопленный, мраморные колонны и лестница, высоченные зеркала с
бронзовыми обкладками — видишь себя издали-издали, когда идЈшь или
танцуешь, и очень дорогие удобные кресла (только их держали под чехлами и
запрещали в них садиться). Однако, с новогоднего вечера Зоя там не была, еЈ
обидели там очень. Был бал-маскарад с премиями за лучшие костюмы, и Зоя сама
себе сшила костюм обезьяны с великолепным хвостом. ВсЈ у неЈ было продумано
— и причЈска, и лЈгкий грим, и соотношение цветов, всЈ это было и смешно, и
красиво, и почти верная была первая премия, хотя много конкуренток. Но перед
самой раздачей призов какие-то грубые парни ножом отсекли еЈ хвост и из рук
в руки. передали и спрятали. И Зоя заплакала — не от тупости этих парней, а
от того, что все вокруг стали смеяться, найдя выходку остроумной. Без хвоста
костюм много потерял, да Зоя ещЈ и раскисла — и никакой премии не получила.
И вчера, ещЈ сердясь на клуб, она вошла в него с оскорблЈнным чувством.
Но никто и ничто не напомнили ей случая с обезьяной. Народ был сборный — и
студенты разных институтов, и заводские. Зое и Рите не дали ни танца
протанцевать друг с другом, разбили сейчас же, и три часа подряд они славно
вертелись, качались и топтались под духовой оркестр. Тело просило этой
разрядки, этих поворотов и движений, телу было хорошо. А говорили все
кавалеры очень мало; если шутили, то, на Зоин вкус, глуповато. Потом Коля,
конструктор-техник, пошЈл еЈ провожать. {110}
По дороге разговаривали об индийских кинофильмах, о плаваньи; о
чЈм-нибудь серьЈзном показалось бы смешно. Добрались до парадного, где
потемней, и там целовались, а больше всего досталось Зоиным грудям, никому
никогда не дающим покоя. Уж как он их обминал! и пробовал другие пути
подобраться, Зое было томно, но вместе с тем возникло холодноватое ощущение,
что она немножко теряет время, что в воскресенье рано вставать — и она
отправила его, и быстренько по старой лестнице взбежала наверх.
Среди Зоиных подруг, а медичек особенно, была распространена та точка
зрения, что от жизни надо спешить брать, и как можно раньше, и как можно
полней. При таком общем потоке убеждЈнности оставаться на первом, на втором,
наконец на третьем курсе чем-то вроде старой девы, с отличным знанием одной
лишь теории, было совершенно невозможно. И Зоя — прошла, прошла несколько
раз с разными ребятами все эти степени приближения, когда разрешаешь больше
и больше, и захват, и власть, и те пронозливые минуты, когда хоть дом бомби,
нельзя было бы изменить положения; и те успокоенные вялые, когда подбираются
с пола и со стульев разбросанные вещи одежды, которые никак нельзя было бы
видеть им обоим вместе, а сейчас ничуть не удивительно, и ты деловито
одеваешься при нЈм.
К третьему курсу Зоя миновала разряд старых дев,— а всЈ-таки оказалось
это не тем. Не хватало во всЈм этом какого-то существенного продолжения,
дающего устояние в жизни и саму жизнь.
Зое было только двадцать три года, однако она уже порядочно видела и
запомнила: долгую умоисступлЈнную эвакуацию из Смоленска сперва теплушками,
потом баржей, потом опять теплушками; и почему-то особенно соседа по
теплушке, который верЈвочкой отмерял полоску каждому на нарах и доказывал,
что Зоина семья заняла два лишних сантиметра; голодную напряжЈнную жизнь
здесь в годы войны, когда только и было разговоров, что о карточках и о
ценах на чЈрном рынке; когда дядя Федя тайком воровал из тумбочки еЈ, Зоину,
дольку хлеба; а теперь, в клинике,— эти злонавязчивые раковые страдания,
гиблые жизни, унылые рассказы больных и слезы.
И перед всем этим прижимания, обнимания и дальше — были только
сладкими капельками в солЈном море жизни. До конца напиться ими было нельзя.
Значило ли это, что надо непременно выходить замуж? что счастье — в
замужестве? Молодые люди, с которыми она знакомилась, танцевала и гуляла,
все как один выявляли намерение погреться и унести ноги. Между собой они так
говорили: — «Я бы женился, да за один-за два вечера всегда могу найти.
Зачем жениться?»
Как при большом привозе на базар невозможно просить втрое — невозможно
становилось быть неприступной, когда все вокруг уступали. {111}
Не помогала тут и регистрация, этому учил опыт Зоиной сменщицы
медсестры украинки Марии: Мария доверилась регистрации, но через неделю муж
всЈ равно еЈ бросил, уехал и канул. И она семь лет воспитывала ребЈнка одна,
да ещЈ считалась замужней.
Потому на вечеринках с вином, если дни у неЈ подходили опасные, Зоя
держалась с оглядкой, как сапЈр между зарытых мин.
И ближе был у Зои пример, чем Мария: Зоя видела дурную жизнь
собственных отца и матери, как они то ссорились, то мирились, то
разъезжались в разные города, то опять съезжались — и так всю жизнь мучили
друг друга. Повторить ошибку матери было для Зои всЈ равно, что выпить
серной кислоты.
Это тоже был тот случай, когда не помогала никакая регистрация.
В своЈм теле, в соотношении его частей, и в своЈм характере тоже, и в
своЈм понимании всей жизни целиком, Зоя ощущала равновесие и гармонию. И
только в духе этой гармонии могло состояться всякое расширение еЈ жизни.
И тот, кто в паузах между проползанием рук по еЈ телу говорил ей
неумные, пошлые вещи или почти повторял из кинофильмов, как вчерашний Коля,
уже сразу разрушал гармонию и не мог ей по-настоящему нравиться.
Так, потряхиваемая трамваем, на задней площадке, где кондукторша громко
обличала какого-то молодого человека, не купившего билет (а он слушал и не
покупал), Зоя достояла до конца. Трамвай начал делать круг, по другую
сторону круга уже толпились, его ожидая. Соскочил на ходу стыдимый молодой
человек. Соскочил пацанЈнок. И Зоя тоже ловко соскочила на ходу, потому что
отсюда было короче.
И была уже одна минута девятого, и Зоя припустила бежать по извилистой
асфальтовой дорожке медгородка. Как сестре, бежать ей было нельзя, но как
студентке — вполне простительно.
Пока она добежала до ракового корпуса, пальто сняла, халат надела и
поднялась наверх — было уже десять минут девятого, и не сдобровать бы ей,
если б дежурство сдавала Олимпиада Владиславовна; Мария б тоже ей с недобрым
выражением выговорила за десять минут как за полсмены. Но к счастью дежурил
перед ней студент же Тургун, кара-калпак, который и вообще был
снисходителен, а к ней особенно. Он хотел в наказание хлопнуть еЈ пониже
спины, но она не далась, оба смеялись, и она же ещЈ сама подтолкнула его по
лестнице.
Студент-студент, но как национальный кадр, он уже получил назначение
главврачом сельской больницы, и так несолидно мог вести себя только
последние вольные месяцы.
Осталась Зое от Тургуна тетрадь назначений да ещЈ особое задание от
старшей сестры Миты. В воскресенье не было обходов, сокращались процедуры,
не было больных после трансфузии, добавлялась, правда, забота, чтобы
родственники не лезли в палаты без разрешения дежурного врача,— и вот Мита
перекладывала {112} на дежурящих днЈм в воскресенье часть своей бесконечной
статистической работы, которую она не могла успеть сделать.
Сегодня это была обработка толстой пачки больничных карт за декабрь
минувшего 1954 года. Вытянув кругло губы, как бы для свиста, Зоя со щЈлком
пропускала пальцем по углам этих карточек, соображая, сколько ж их тут штук
и останется ли время ей повышивать,— как почувствовала рядом высокую тень.
Зоя неудивлЈнно повернула голову и увидела Костоглотова. Он был чисто
выбрит, почти причЈсан, и только шрам на подбородке, как всегда, напоминал о
разбойном происхождении.
— Доброе утро, Зоенька,— сказал он совсем по-джентльменски.
— Доброе утро,— качнула она головой, будто чем-то недовольная или в
чЈм-то сомневаясь, а на самом деле — просто так. Он смотрел на неЈ
темно-карими глазищами.
— Но я не вижу — выполнили вы мою просьбу или нет?
— Какую просьбу? — с удивлением нахмурилась Зоя (это у неЈ всегда
хорошо получалось).
— Вы не помните? А я на эту просьбу — загадал.
— Вы брали у меня патанатомию — вот это я хорошо помню.
— И я вам еЈ сейчас верну. Спасибо.
— Разобрались?
— Мне кажется, что нужно — всЈ понял.
— Я принесла вам вред? — без игры спросила Зоя.— Я раскаивалась.
— Нет-нет, Зоенька! — в виде возражения он чуть коснулся еЈ руки.—
Наоборот, эта книга меня подбодрила. Вы просто золотце, что дали. Но…— он
смотрел на еЈ шею,—…верхнюю пуговичку халата — расстегните пожалуйста.
— За-чем?? — сильно удивилась Зоя (это у неЈ тоже очень хорошо
получалось).— Мне не жарко!
— Наоборот, вы — вся красная.
— Да, в самом деле,— рассмеялась она добродушно, ей и действительно
хотелось отложить халат, она ещЈ не отпыхалась от бега и возни с Тургуном. И
она отложила.
Засветились золотинки в сером.
Костоглотов посмотрел увеличенными глазами и сказал почти без голоса:
— Вот хорошо. Спасибо. Потом покажете больше?
— Смотря что вы загадали.
— Я скажу, только позже, ладно? Мы же сегодня побудем вместе?
Зоя обвела глазами кругообразно, как кукла.
— Только если вы придЈте мне помогать. Я потому и запарилась, что у
меня сегодня много работы.
— Если колоть живых людей иглами — я не помощник.
— А если заниматься медстатистикой? Наводить тень на плетень?
— Статистику я уважаю. Когда она не засекречена. {113}
— Так приходите после завтрака,— улыбнулась ему Зоя авансом за
помощь.
Уже разносили по палатам завтрак.
ЕщЈ в пятницу утром, сменяясь с дежурства, заинтересованная ночным
разговором, Зоя пошла и посмотрела карточку Костоглотова в регистратуре.
Оказалось, что звали его Олег Филимонович (тяжеловесное отчество было
под стать неприятной фамилии, а имя смягчало). Он был рождения 1920 года и
при своих полных тридцати четырЈх годах действительно не женат, что
довольно-таки невероятно, и действительно жил в каком-то Уш-Тереке.
Родственников у него не было никаких (в онкодиспансере обязательно
записывали адреса родственников). По специальности он был топограф, а
работал землеустроителем.
От всего этого не яснее стало, а только темней.
Сегодня же в тетради назначений она прочла, что с пятницы ему стали
делать ежедневно инъекции синэстрола по два кубика внутримышечно.
Это должен был делать вечерний дежурный, значит сегодня — не она. Но
Зоя покрутила вытянутыми круглыми губами, как рыльцем.
После завтрака Костоглотов принЈс учебник патанатомии и пришЈл
помогать, но теперь Зоя бегала по палатам и разносила лекарства, которые
надо было пить и глотать три и четыре раза в день.
Наконец, они сели за еЈ столик. Зоя достала большой лист для черновой
разграфки, куда надо было палочками переносить все сведения, стала объяснять
(она и сама уже подзабыла, как тут надо) и графить, прикладывая большую
тяжеловатую линейку.
Вообще-то Зоя знала цену таким «помощникам» — молодым людям и холостым
мужчинам (да и женатым тоже): всякая такая помощь превращалась в
зубоскальство, шуточки, ухаживание и ошибки в ведомости. Но Зоя шла на эти
ошибки, потому что самое неизобретательное ухаживание всЈ-таки интереснее
самой глубокомысленной ведомости. Зоя не против была продолжить сегодня
игру, украшающую часы дежурства.
Тем более еЈ изумило, что Костоглотов сразу оставил всякие особые
поглядывания, и особый тон, быстро понял, что и как надо, и даже ей
возвратно объяснил,— и углубился в карточки, стал вычитывать нужное, а она
ставила палочки в графы большой ведомости. «Невробластома…— диктовал
он,—…гипернефрома… саркома полости носа… опухоль спинного мозга…» И
что ему было непонятно — спрашивал.
Надо было подсчитать, сколько за это время прошло каждого типа опухоли
— отдельно у мужчин, отдельно у женщин, отдельно по возрастным
десятилетиям. Так же надо было обработать типы применЈнных лечений и объЈмы
их. И опять-таки по всем разделам надо было провести пять возможных исходов:
выздоровление, улучшение, без изменения, ухудшение и смерть. За этими пятью
{114} исходами Зоин помощник стал следить особенно внимательно. Сразу
замечалось, что почти нет полных выздоровлений, но и смертей тоже немного.
— Я вижу, здесь умирать не дают, выписывают вовремя,— сказал
Костоглотов.
— Ну, а как же быть, Олег, посудите сами.— («Олегом» она звала его в
награду за работу. Он заметил, сразу взглянул.) — Если видно, что помочь
ему нельзя, и ему осталось только дожить последние недели или месяцы,—
зачем держать за ним койку? На койки очередь, ждут те, кого можно вылечить.
И потом инкурабельные больные…
— Ин-какие?
— Неизлечимые… Очень плохо действуют своим видом и разговорами на
тех, кого можно вылечить.
Вот Олег сел за столик сестры — и как бы шагнул в общественном
положении и в осознании мира. Уже тот «он», которому нельзя помочь, тот
«он», за которым не следует держать койку, те инкурабельные больные — всЈ
это был не он, Костоглотов. А с ним, Костоглотовым, уже так разговаривали,
будто он не мог умереть, будто он был вполне курабельный. Этот прыжок из
состояния в состояние, совершаемый так незаслуженно, по капризу внезапных
обстоятельств, смутно напомнил ему что-то, но он сейчас не додумывал.
— Да, это всЈ логично. Но вот списали Азовкина. А вчера при мне
выписали tomorbcordis, ничего ему не объяснив, ничего не сказав,— и было
ощущение, что я тоже участвую в обмане.
Он сидел к Зое сейчас не той стороной, где шрам, и лицо его выглядело
совсем не жестоким.
Слаженно, в тех же дружеских отношениях, они работали дальше и прежде
обеда кончили всЈ.
ЕщЈ, правда, оставила Мита и вторую работу: переписывать лабораторные
анализы на температурные листы больных, чтоб меньше было листов и легче
подклеивать к истории болезни. Но жирно было бы ей это всЈ в одно
воскресенье. И Зоя сказала:
— Ну, большое вам, большое спасибо, Олег Филимонович.
— Нет уж! Как начали, пожалуйста: Олег!
— Теперь после обеда вы отдохнЈте…
— Я никогда не отдыхаю.
— Но ведь вы же больной.
— Вот странно, Зоенька, вы только по лестнице поднимаетесь на
дежурство, и я уже совершенно здоров!
— Ну, хорошо,— уступила Зоя без труда.— На этот раз приму вас в
гостиной.
И кивнула на комнату врачебных заседаний.
Однако после обеда она опять разносила лекарства, и были срочные дела в
большой женской. По противоположности с ущербностью и болезнями, окружавшими
здесь еЈ, Зоя вслушивалась в себя, как сама она была чиста и здорова до
последнего ноготочка и кожной клеточки. С особенной радостью она ощущала
{115} свои дружные тугоподхваченные груди и как они наливались тяжестью,
когда она наклонялась над койками больных, и как они подрагивали, когда она
быстро шла.
Наконец, дела проредились. Зоя велела санитарке сидеть тут у стола, не
пускать посещающих в палаты и позвать еЈ, если что. Она прихватила
вышивание, и Олег пошЈл за ней в комнату врачей.
Это была светлая угловая комната с тремя окнами. Не то чтоб она была
обставлена со свободным вкусом — и рука бухгалтера и рука главного врача
ясно чувствовались: два стоявших тут дивана были не какие-нибудь откидные, а
совершенно официальные — с высокими отвесными спинками, ломавшими шею, и
зеркалами в спинках, куда можно было посмотреться разве только жирафе. И
столы стояли по удручающему учрежденческому уставу: председательский
массивный письменный стол, покрытый толстым органическим стеклом, и поперЈк
ему, обязательной буквой Т — длинный стол для заседающих. Но этот последний
был застелен, как бы на самаркандский вкус, небесно-голубой плюшевой
скатертью — и небесный цвет этой скатерти сразу овеселял комнату. И ещЈ
удобные креслица, не попавшие к столу, стояли прихотливой группкой, и это
тоже делало комнату приятной.
Ничто не напоминало тут больницу, кроме стенной газеты «Онколог»,
выпущенной к седьмому ноября.
Зоя и Олег сели в удобные мягкие кресла в самой светлой части комнаты,
где на подставках стояли вазоны с агавами, а за цельным большим стеклом
главного окна ветвился и тянулся ещЈ выше дуб.
Олег не просто сел — он всем телом испытывал удобство этого кресла,
как хорошо выгибается в нЈм спина и как плавно шея и голова ещЈ могут быть
откинуты дальше.
— Что за роскошь! — сказал он.— Я не попирал такой роскоши…
наверное, лет пятнадцать.
(Если уж ему так нравится кресло, почему он себе такого не купил?)
— Итак — что вы загадали? — спросила Зоя с тем поворотом головы и
тем выражением глаз, которые для этого подходили.
Сейчас, когда они уединились в этой комнате и сели в эти кресла с
единственной целью разговаривать,— от одного слова, от тона, от взгляда
зависело, пойдЈт ли разговор порхающий или тот, который взрезывает суть. Зоя
вполне была готова к первому, но пришла она сюда, предчувствуя второй.
И Олег не обманул. Со спинки кресла, не отрывая головы, он сказал
торжественно — в окно, выше неЈ:
— Я загадал… Поедет ли одна девушка с золотой чЈлкой… к нам на
целину.
И лишь теперь посмотрел на неЈ. Зоя выдержала взгляд:
— Но что там ждЈт эту девушку? Олег вздохнул: {116}
— Да я вам уже рассказывал. Веселого мало. Водопровода нет. Утюг на
древесном огне. Лампа керосиновая. Пока мокро — грязь, как подсохнет —
пыль. Хорошего никогда ничего не наденешь.
Он не упускал перечислять дурного — будто для того, чтобы не дать ей
возможности пообещать! Если нельзя никогда хорошо одеться, то действительно
— что это за жизнь? Но, как ни удобно жить в большом городе, знала Зоя, то
жить — не с городом. И хотелось ей прежде не тот поселок представить, а
этого человека понять.
— Я не пойму — что в а с там держит?
Олег рассмеялся:
— Министерство внутренних дел! — что!
Он все так же лежал головой на спинке, наслаждаясь.
Зоя насторожилась.
— Я так и заподозрила. Но, позвольте, вы же…. русский?
— Да стопроцентный русак! Могу я иметь черные волосы?
И поправил их.
Зоя пожала плечами:
— Но тогда — почему же вас?..
Олег вздохнул:
— Эх, до чего же несведующая растет молодежь! Мы росли — понятия не
имели об уголовном кодексе, и что там есть за статьи, пункты, и как их можно
трактовать р а с ш и р и т е л ь н о. А вы живете здесь, в центре этого
всего края, и даже не знаете элементарного различия между ссыльно-поселенцем
и административно-ссылным.
— А какая же?…
— Я — административно-ссыльный. Я сослан не по националному признаку,
а — л и ч н о, как Олег Филимонович Костоглотов, понимаете? — Он
рассмеялся. — «Личный почетный гражданин», которому не место среди честных
граждан.
И блестнул на нее темными глазами.
Но она не испугалась. То есть испугалась, но как-то поправимо.
— И… на сколько же вы сосланы? — тихо спросила она.
— Н а в е ч н о! — громыхнул он.
У нее даже в ушах зазвенело.
— Пожизненно? — переспросила она полушепотом.
— Нет, именно н а в е ч н о! — настаивал Костоглотов. — В бумаге
было написано н а в е ч н о. Если пожизненно — так хоть гроб можно оттуда
потом вывезти, а уж навечно — наверно, и гроб нельзя. Солнце потухнет —
всЈ равно нельзя, вечность-то — длинней.
Вот теперь действительно сердце ее сжалось. Все неспроста — и шрам
этот, и вид у него бывает жестокий. Он может быть убийца, страшный человек,
он может быть тут ее и задушит, недорого возмет…
Но Зоя не повернула кресла, чтобы легче бежать. Она толко отложила
вышивание (еще к нему не притронулась). И глядя {117} смело на Костоглотова,
который не напрягся, не разволновался, а по-прежнему удобно устроен был в
кресле, спросила, волнуясь сама:
— Если вам тяжело — то вы не говорите мне. А если можете — скажите:
такой ужасный приговор — за что?..
Но Костоглотов не только не был удручЈн сознанием преступления, а с
совершенно беззаботной улыбкой ответил:
— Никакого приговора, Зоенька, не было. Вечную ссылку я получил — по
наряду.
— По… наряду??
— Да, так называется. Что-то вроде фактуры. Как с базы на склад
выписывают: мешков столько-то, бочЈнков столько-то… Использованная тара…
Зоя взялась за голову:
— Подождите… Не понимаю. Это — может быть?.. Это — вас так?.. Это
— всех так?..
— Нет, нельзя сказать, чтобы всех. Чистый десятый пункт — не
посылают, а десятый с одиннадцатым — уже посылают.
— А что такое одиннадцатый?
— Одиннадцатый? — Костоглотов подумал.— Зоенька, я вам что-то много
рассказываю, вы с этим матерьяльцем дальше поосторожней, а то можете
подзаработать тоже. У меня был основной приговор — по десятому пункту, семь
лет. Уж кому давали меньше восьми лет — поверьте, это значит — совсем
ничего не было, просто из воздуха дело сплетено. Но был и одиннадцатый, а
одиннадцатый значит — групповое дело. Сам по себе одиннадцатый пункт срока
как бы не увеличивает — но раз была нас группа, вот и разослали по вечным
ссылкам. Чтобы мы на старом месте никогда опять не собрались. Теперь —
понятно?
Нет, ей было ещЈ не понятно.
— Так это была…— она смягчила,— ну, как говорится — шайка?
И вдруг Костоглотов звонко расхохотался. И оборвал и насупился также
вдруг.
— А здорово получилось. Как и моего следователя, вас не удовлетворило
слово «группа». Он тоже любил называть нас — шайка. Да, нас была шайка —
шайка студентов и студенток первого курса.— Он грозно посмотрел.— Я
понимаю, что здесь курить нельзя, преступно, но всЈ-таки закурю, ладно? Мы
собирались, ухаживали за девочками, танцевали, а мальчики ещЈ разговаривали
о политике. И о… Самом. Нас, понимаете ли, кое-что не устраивало. Мы, так
сказать, не были в восторге. Двое из нас воевали и как-то ожидали после
войны кое-чего другого. В мае перед экзаменами — всех нас загребли, и
девчЈнок тоже.
Зоя ощущала смятение… Она опять взяла в руки вышиванье. С одной
стороны он говорил опасные вещи, которые не только не следовало никому
повторять, но даже слушать, но даже держать открытыми ушные раковины. А с
другой стороны было огромное облегчение, что они никого не заманивали в
тЈмные переулки, не убивали. {118}
Она глотнула.
— Я не понимаю… вы всЈ-таки — д е л а л и — т о что?
— Как что? — он затягивался и выпускал дым. Какой он был большой,
такая маленькая была папироска.— Я ж вам говорю: учились. Пили вино, если
позволяла стипендия. Ходили на вечеринки. И вот девчЈнок замели вместе с
нами. И дали им по пять лет…— Он посмотрел на неЈ пристально.— Вы — на
себе это вообразите. Вот вас берут перед экзаменами второго семестра — и в
мешок.
Зоя отложила вышиванье.
ВсЈ страшное, что она предчувствовала услышать от него — оказалось
каким-то детским.
— Ну, а вам, мальчикам — зачем это всЈ нужно было?
— Что? — не понял Олег.
— Ну вот это… быть недовольными… Чего-то там ожидать…
— Ах, в самом деле! Ну да, в самом деле! — покорно рассмеялся Олег.—
Мне это в голову не приходило. Вы опять сошлись с моим следователем,
Зоенька. Он говорил то же самое. Креслице вот хорошее! На койке так не
посидишь.
Олег опять устроился со всем удобством и покуривая смотрел,
прищурившись, в большое окно с цельным стеклом.
Хотя шло к вечеру, но пасмурный ровный денЈк не темнел, а светлел. ВсЈ
растягивался и редел облачный слой на западе, куда и выходила как раз эта
комната углом.
Вот только теперь Зоя по-серьЈзному взялась вышивать — и с
удовольствием делала стежки. И они молчали. Олег не хвалил еЈ за вышивание,
как прошлый раз.
— И что ж… ваша девушка? Тоже была там? — спросила Зоя, не поднимая
головы от работы.
— Д-да…— сказал Олег, не сразу пройдя это «д», не то думая о
другом.
— А где ж она теперь?
— Теперь? На Енисее.
— Так вы просто не можете с ней соединиться?
— И не пытаюсь,— безучастно говорил он. Зоя смотрела на него, а он в
окно. Но почему ж он тогда не женится здесь, у себя?
— А что, это очень трудно — соединиться? — придумала она спросить.
— Для нерегистрированных — почти невозможно,— рассеянно сказал он.—
Но дело в том, что — незачем.
— А у вас карточки еЈ нет с собой?
— Карточки? — удивился он.— ЗаключЈнным карточек иметь не положено.
Рвут.
— Ну, а какая она была из себя? Олег улыбнулся, прижмурился:
— Спускались волосы до плеч, а на концах — р-раз, и заворачивались
кверху. В глазах, вот как в ваших всегда насмешечка, {119} а у неЈ всегда —
немножко грусть. Неужели уж человек так предчувствует свою судьбу, а?
— Вы в лагере вместе были?
— Не-ет.
— Так когда же вы с ней расстались?
— За пять минут до моего ареста… Ну, то есть, май ведь был, мы долго
у неЈ сидели в садике. Уже во втором часу ночи я с ней простился и вышел —
и через квартал меня взяли. Прямо, машина на углу стояла.
— А еЈ?!
— Через ночь.
— И больше никогда не виделись?
— ЕщЈ один раз виделись. На очной ставке. Я уже острижен был. Ждали,
что мы будем давать друг на друга показания. Мы — не дали.
Он вертел окурок, не зная, куда его деть.
— Да вон туда,— показала она на сверкающую чистую пепельницу
председательского места.
А облачка на западе всЈ растягивало, и уже нежно-жЈлтое солнышко почти
распеленилось. И даже закоренело-упрямое лицо Олега смягчилось в нЈм.
— Но почему же вы теперь-то?! — сочувствовала Зоя.
— Зоя! — сказал Олег твердо, но остановился подумать.— Вы
сколько-нибудь представляете — что ждЈт в лагере девушку, если она хороша
собой? Если еЈ где-нибудь по дороге в воронке не изнасилуют блатные —
впрочем, они всегда успеют это сделать и в лагере,— в первый же вечер
лагерные дармоеды, какие-нибудь кобели нарядчики, пайкодатчики подстроят
так, что еЈ поведут голую в баню мимо них. И тут же она будет назначена —
кому. И уже со следующего утра ей будет предложено: жить с таким-то и иметь
работу в чистом тЈплом месте. Ну, а если откажется — еЈ постараются так
загнать и припечь, чтоб она сама приползла проситься.— Он закрыл глаза.—
Она осталась в живых, благополучно кончила срок. Я еЈ не виню, я понимаю. Но
и… всЈ. И она понимает.
Молчали. Солнце проступило в полную ясность, и весь мир сразу повеселел
и осветился. ЧЈрными и ясными проступили деревья сквера, а здесь, в комнате,
вспыхнула голубая скатерть и зазолотились волосы Зои.
— …Одна из наших девушек кончила с собой… ЕщЈ одна жива… ТрЈх
ребят уже нет… Про двоих не знаю…
Он свесился с кресла на бок, покачался и прочЈл:
Тот ураган прошЈл… Нас мало уцелело… На перекличке дружбы многих
нет…
И сидел так, вывернутый, глядя в пол. В какую только сторону не торчали
и не закручивались волосы у него на темени! их надо было два раза в день
мочить и приглаживать, мочить и приглаживать. {120}
Он молчал, но все, что Зоя хотела слышать — она уже слышала. Он был
прикован к своей ссылке — но не за убийство; он не был женат — но не из-за
пороков; через столько лет он нежно говорил ей о бывшей невесте — и видимо
был способен к настоящему чувству.
Он молчал и она молчала, поглядывая то на вышивание, то на него. Ничего
в нем не было хоть сколько-нибудь красивого, но и безобразного сейчас она не
находила. К шраму можно привыкнуть. Как говорит бабушка: «тебе не красивого
надо, тебе хорошего надо». Устойчивость и силу после всего перенесенного —
вот это Зоя ясно ощущала в нем, силу проверенную, которую она не встречала в
своих мальчишках.
Она делала стежки и почувствовала его рассматривающий взгляд.
Исподлобя глянула навстречу.
Он стал говорит очень выразительно, все время втягивая ее взглядом:

Кого позвать мне?… С кем мне поделиться
Той грустной радостью, что я остался жив?

— Но вот вы уже поделились! — шепотом сказала она, улыбаясь ему
глазами и губами.
Губы у нее были не розовые, но как будто и не накрашенные. Они были
между алым и оранжевым — огневатые, цвета светлого огня.
Нежное желтое предвечернее солнце оживляло нездоровый цвет и его худого
больного лица. В этом темном свете казалось, что он не умрет, что он
выживет.
Олег тряхнул головой, как после печальной песни гитарист переходит на
веселую.
— Эх, Зоенька! Устройте уж мне праздник до конца! Надоели мне эти
белые халаты. Покажите мне не медсестру, а городскую красивую девушку! Ведь
в Уш-Тереке мне такой не повидать.
— Но откуда же я вам возьму красивую девушку? — плутовала Зоя.
— Только снимите халат на минутку. И — пройдитесь!
И он отъехал на кресле, показывая, где ей пройтись.
— Но я же на работе, — еще возражала она. — Я же не имею пра…
То ли они слишком долго проговорили о мрачном, то ли закатное солнце
так весело трещало лучами в комнате, — но Зоя почувствовала тот толчек, тот
прилив, что это сделать можно и выйдет хорошо.
Она откинула вышиванье, вспрыгнула с кресла, как девчЈнка, и уже
расстегивала пуговицы, чуть наклоняясь вперед, торопясь, будто собираясь не
пройтись, а пробежаться.
— Да тяните же! — броила она ему одну руку, как не свою. Он потянул
— и рукав стащился. — Вторую! — танцевалным движением через спину
обернулась она, и он стащил другой рукав, {121} халат остался у него на
коленях, а она — пошла по комнате. Она пошла как манекенщица — в меру
изгибаясь и в меру прямо, то поводя руками на ходу, то приподнимая их.
Так она прошла несколько шагов, оттуда обернулась и замерла — с
отведенными руками.
Олег держал халат Зои у груди, как обнял, смотрел же на неЈ
распяленными глазами.
— Браво! — прогудел он.— Великолепно.
Что-то было даже в свечении голубой скатерти — этой узбекской
невычерпаемой голубизны, вспыхнувшей от солнца — что продолжало в нЈм
вчерашнюю мелодию узнавания, прозревания. К нему возвращались все непутЈвые,
запутанные, невозвышенные желания. И радость мягкой мебели, и радость уютной
комнаты — после тысячи лет неустроенного, ободранного, бесприклонного
житья. И радость смотреть на Зою, не просто любоваться ею, но умноженная
радость, что он любуется не безучастно, а посягательно. Он, умиравший
полмесяца назад!
Зоя победно шевельнула огневатыми губами и с лукаво-важным выражением,
будто зная ещЈ какую-то тайну,— прошла ту же дорожку в обратную сторону —
до окна. И ещЈ раз обернувшись к нему, стала так.
Он не поднялся, сидел, но снизу вверх чЈрною метЈлкою головы тянулся к
ней.
По каким-то признакам,— их воспринимаешь, а не назовЈшь, в Зое
чувствовалась сила — не та, которая нужна, чтобы перетаскивать шкафы, но
другая, требующая встречной силы же. И Олег радовался, что кажется он может
этот вызов принять, кажется он способен померяться с ней.
Все страсти жизни возвращались в выздоравливающее тело! Все!
— Зо-я! — нараспев сказал Олег,— Зо-я! А как вы понимаете своЈ имя?
— Зоя — это жизнь! — ответила она чЈтко, как лозунг. Она любила это
объяснять. Она стояла, заложив руки к подоконнику, за спину — и вся чуть
набок, перенеся тяжесть на одну ногу. Он улыбался счастливо. Он вомлел в неЈ
глазами.
— А к зо-о? К зо-о-предкам вы не чувствуете иногда своей близости?
Она рассмеялась в тон ему:
— Все мы немножечко им близки. Добываем пищу, кормим детЈнышей. Разве
это так плохо?
И тут бы, наверно, ей остановиться! Она же, возбуждЈнная таким
неотрывным, таким поглощающим восхищением, какого не встречала от городских
молодых людей, каждую субботу без труда обнимающих девушек хоть на танцах,—
она ещЈ выбросила обе руки, и прищЈлкивая обеими, всем корпусом завиляла,
как это полагалось при исполнении модной песенки из индийского фильма:
— А-ва-рай-я-а-а! А-ва-рай-я-а-а! {122}
Но Олег вдруг помрачнел и попросил:
— Не надо! Этой песни — не надо, Зоя.
Мгновенно она приняла благопристойный вид, будто не пела и не
извивалась только что.
— Это — из «Бродяги»,— сказала она.— Вы не видели?
— Видел.
— Замечательный фильм! Я два раза была! — (Она была четыре раза, но
постеснялась почему-то выговорить.) — А вам не нравится? Ведь у Бродяги —
ваша судьба.
— Только не моя,— морщился Олег. Он не возвратился к прежнему
светлому выражению, и уже жЈлтое солнце не теплило его, и видно было, как же
он всЈ-таки болен.
— Но он тоже вернулся из тюрьмы. И вся жизнь разрушена.
— Это всЈ — фокусы. Он — типичный блатарь. Урка.
Зоя протянула руку за халатом.
Олег встал, расправил халат и подал ей надеть.
— А вы их не любите? — Она поблагодарила кивком и теперь
застЈгивалась.
— Я их ненавижу.— Он смотрел мимо неЈ, жестоко, и челюсть у него
чуть-чуть сдвинулась в каком-то неприятном движении.— Это хищные твари,
паразиты, живущие только за счЈт других. У нас тридцать лет звонили, что они
перековываются, что они «социально-близкие», а у них принцип: тебя не… тут
у них ругательные слова, и очень хлЈстко звучит, примерно: тебя не бьют —
сиди смирно, жди очереди; раздевают соседей, не тебя — сиди смирно, жди
очереди. Они охотно топчут того, кто уже лежит, и тут же нагло рядятся в
романтические плащи, а мы помогаем им создавать легенды, а песни их даже вот
на экране.
— Какие ж легенды? — смотрела, будто провинилась в чЈм-то.
— Это — сто лет рассказывать. Ну, одну легенду, если хотите.— Они
рядом теперь стояли у окна. Олег без всякой связи со своими словами
повелительно взял еЈ за локти и говорил как младшенькой.— Выдавая себя за
благородных разбойников, блатные всегда гордятся, что не грабят нищих, не
трогают у арестантов святого костыля — то есть не отбирают последней
тюремной пайки, а воруют лишь всЈ остальное. Но в сорок седьмом году на
красноярской пересылке в нашей камере не было ни одного бобра — то есть, не
у кого было ничего отнять. Блатных было чуть не полкамеры. Они проголодались
— и весь сахар, и весь хлеб стали забирать себе. А состав камеры был
довольно оригинальный: полкамеры урок, полкамеры японцев, а русских нас двое
политических, я и ещЈ один полярный лЈтчик известный, его именем так и
продолжал называться остров в Ледовитом океане, а сам он сидел. Так урки
бессовестно брали у японцев и у нас всЈ дочиста дня три. И вот японцы, ведь
их не поймЈшь, договорились, ночью бесшумно поднялись, сорвали доски с нар и
с криком «банзай!» бросились гвоздить урок! Как они их замечательно били!
Это надо было посмотреть!
— И вас? {123}
— Нас-то за что? Мы ж у них хлеба не отбирали. Мы в ту ночь были
нейтральны, но переживали во славу японского оружия. И на утро восстановился
порядок: и хлеб, и сахар мы стали получать сполна. Но вот что сделала
администрация тюрьмы: она половину японцев от нас забрала, а в нашу камеру к
битым уркам подсадила ещЈ небитых. И теперь урки бросились бить японцев — с
перевесом в числе, да ведь ещЈ у них и ножи, у них всЈ есть. Били они их
бесчеловечно, насмерть — и вот тут мы с лЈтчиком не выдержали и ввязались
за японцев.
— Против русских?
Олег отпустил еЈ локти и стал выпрямленный. Чуть повЈл челюстью с боку
на бок:
— Блатарей — я не считаю за русских. Он поднял руку и провЈл пальцем
по шраму, будто протирая его — от подбородка по низу щеки и на шею:
— Вот там меня и резанули.

———
13

Нисколько не опала и не размягчилась опухоль Павла Николаевича и с
субботы на воскресенье. Он понял это, ещЈ не поднявшись из постели. Разбудил
его рано старый узбек, под утро и всЈ утро противно кашлявший над ухом.
За окном пробелился пасмурный неподвижный день, как вчера, как
позавчера, ещЈ больше нагнетая тоску. Казах-чабан с утра пораньше сел с
подкрещенными ногами на кровати и бессмысленно сидел, как пень. Сегодня не
ожидались врачи, никого не должны были звать на рентген или на перевязки, и
он, пожалуй, до вечера мог так высидеть. Зловещий Ефрем опять упЈрся в
заупокойного своего Толстого; иногда он поднимался топтать проход, тряся
кровати, но уже хорошо, что к Павлу Николаевичу больше не цеплялся, и ни к
кому вообще.
Оглоед как ушЈл, так целый день его в палате и не было. Геолог,
приятный, воспитанный молодой человек, читал свою геологию, никому не мешал.
И остальные в палате держали себя тихо.
Подбадривало Павла Николаевича, что приедет жена. Конечно, ничем
реальным она не могла ему помочь, но сколько значило излиться ей: как ему
плохо; как ничуть не помог укол; какие противные люди в палате.
Посочувствует — и то легче. И попросить еЈ принести какую-нибудь книжку —
бодрую, современную. И авторучку — чтобы не попадать так смешно, как вчера,
у пацана карандаш одолжал записывать рецепт. Да, и главное же — наказать о
грибе, о берЈзовом грибе.
В конце концов — не всЈ потеряно: лекарства не помогут — есть вот
разные средства. Самое главное — быть оптимистом.
Понемногу-понемногу, а приживался Павел Николаевич и {124} здесь. После
завтрака он дочитывал во вчерашней газете бюджетный доклад Зверева. А тут
без задержки принесли и сегодняшнюю. Принял еЈ ДЈмка, но Павел Николаевич
велел передать себе и сразу же с удовлетворением прочЈл о падении
правительства Мендес-Франса (не строй козней! не навязывай парижских
соглашений!), в запасе заметил себе большую статью Эренбурга и погрузился в
статью о претворении в жизнь решения январского Пленума о крутом увеличении
производства продуктов животноводства.
Так Павел Николаевич коротал день, пока объявила санитарка, что к
Русанову пришла жена. Вообще, к лежачим больным родственников допускали в
палату, но у Павла Николаевича не было сейчас сил идти доказывать, что он —
лежачий, да и самому вольготнее было уйти в вестибюль от этих унылых,
упавших духом людей. И, обмотав тЈплым шарфиком шею, Русанов пошЈл вниз.
Не всякому за год до серебряной свадьбы остаЈтся так мила жена, как
была Капа Павлу Николаевичу. Ему действительно за всю жизнь не было человека
ближе, ни с кем ему не было так хорошо порадоваться успехам и обдумать беду.
Капа была верный друг, очень энергичная женщина и умная («у неЈ сельсовет
работает.» — всегда хвастался Павел Николаевич друзьям). Павел Николаевич
никогда не испытывал потребности ей изменять, и она ему не изменяла. Это
неправда, что переходя выше в общественном положении муж начинает стыдиться
подруги своей молодости. Далеко они поднялись с того уровня, на котором
женились (она была работница на той самой макаронной фабрике, где в
тестомесильном цехе сперва работал и он, но ещЈ до женитьбы поднялся в
фабзавком, и работал по технике безопасности, и по комсомольской линии был
брошен на укрепление аппарата совторгслужащих, и ещЈ год был директором
фабрично-заводской девятилетки) — но не расщепились за это время интересы
супругов, и от заносчивости не раздуло их. И на праздниках, немного выпив,
если публика за столом была простая, Русановы любили вспомнить своЈ
фабричное прошлое, любили громко попеть «Волочаевские дни» и «Мы красная
кавалерия — и — про — нас».
Сейчас в вестибюле Капа своей широкой фигурой, со сдвоенной
чернобуркой, ридикюлем величиной с портфель и хозяйственной сумкой с
продуктами заняла добрых три места на скамье в самом тЈплом углу. Она встала
поцеловать мужа тЈплыми мягкими губами и посадила его на отвЈрнутую полу
своей шубы, чтоб ему было теплей.
— Тут письмо есть,— сказала она, подЈргивая углом губы, и по этому
знакомому подЈргиванию Павел Николаевич сразу заключил, что письмо
неприятное. Во всЈм человек хладнокровный и рассудительный, вот с этой
только бабьей манерой Капа никогда не могла расстаться: если что новое —
хорошее ли, плохое, обязательно ляпнуть с порога.
— Ну хорошо,— обиделся Павел Николаевич,— добивай меня, добивай!
Если это важней — добивай. {125}
Но, ляпнув, Капа уже разрядилась и могла теперь разговаривать, как
человек.
— Да нет же, нет, ерунда! — раскаивалась она.— Ну, как ты? Ну, как
ты, Пасик? Об уколе я всЈ знаю, я ведь и в пятницу звонила старшей сестре, и
вчера утром. Если б что было плохое — я б сразу примчалась. Но мне сказали
— очень хорошо прошЈл, да?
— Укол прошЈл очень хорошо,— довольный своей стойкостью, подтвердил
Павел Николаевич.— Но обстановочка. Капелька… Обстановочка! — И сразу
всЈ здешнее, обидное и горькое, начиная с Ефрема и Оглоеда, представилось
ему разом, и не умея выбрать первую жалобу, он сказал с болью: — Хоть бы
уборной пользоваться отдельной от людей! Какая здесь уборная! Кабины не
отгорожены! ВсЈ на виду.
(По месту службы Русанов ходил на другой этаж, но в уборную не общего
доступа.)
Понимая, как тяжело он попал и что ему надо выговориться, Капа не
прерывала его жалоб, а наводила на новые, и так постепенно он их все
высказывал до самой безответной и безвыходной — «за что врачам деньги
платят?» Она подробно расспросила его о самочувствии во время укола и после
укола, об ощущении опухоли и, раскрыв шарфик, смотрела на опухоль и даже
сказала, что по еЈ мнению опухоль чуть-чуть-чуть стала меньше.
Она не стала меньше, Павел Николаевич знал, но всЈ же отрадно ему было
услышать, что может быть — и меньше.
— Во всяком случае не больше, а?
— Нет, только не больше! Конечно, не больше! — уверена была Капа.
— Хоть расти бы перестала! — сказал, как попросил, Павел Николаевич,
и голос его был на слезе.— Хоть бы расти перестала! А то если б неделю ещЈ
так поросла — и что же?.. и…
Нет, выговорить это слово, заглянуть туда, в чЈрную пропасть, он не
мог. Но до чего ж он был несчастен и до чего это было всЈ опасно!
— Теперь укол завтра. Потом в среду. Ну, а если не поможет? Что ж
делать?
— Тогда в Москву! — решительно говорила Капа.— Давай так: если ещЈ
два укола не помогут, то — на самолЈт и в Москву. Ты ведь в пятницу
позвонил, а потом сам отменил, а я уже звонила Шендяпиным и ездила к
Алымовым, и Алымов сам звонил в Москву, и оказывается до недавнего времени
твою болезнь только в Москве и лечили, всех отправляли туда, а это они,
видишь ли, в порядке роста местных кадров взялись лечить тут. Вообще,
всЈ-таки врачи — отвратительная публика! Какое они имеют право рассуждать о
производственных достижениях, когда у них в обработке находится живой
человек? Ненавижу я врачей, как хочешь!
— Да, да! — с горечью согласился Павел Николаевич.— Да! Я уж это им
тут высказал! {126}
— И учителей ещЈ ненавижу! Сколько я с ними намучилась из-за Майки! А
из-за Лаврика? Павел Николаевич протЈр очки:
— ЕщЈ понятно было в моЈ время, когда я был директором. Тогда педагоги
были все враждебны, все не наши, и прямая задача стояла — обуздать их. Но
сейчас-то, сейчас мы можем с них потребовать?
— Да, так слушай! Поэтому большой сложности отправить тебя в Москву
нет, дорожка ещЈ не забыта, можно найти основания. К тому же Алымов
договорился, что там договорятся — и тебя поместят в очень неплохое место.
А?.. ПодождЈм третьего укола?
Так определЈнно они спланировали — и Павлу Николаевичу полегчало на
сердце. Только не покорное ожидание гибели в этой затхлой дыре! Русановы
были всю жизнь — люди действия, люди инициативы, и только в инициативе
наступало их душевное равновесие.
Торопиться сегодня им было некуда, и счастье Павла Николаевича состояло
в том, чтобы дольше сидеть здесь с женой, а не идти в палату. Он зяб
немного, потому что часто отворялась наружная дверь, и Капитолина Матвеевна
вытянула с плеч своих из-под пальто шаль, и окутала его. И соседи по скамье
у них попались тоже культурные чистые люди. И так можно было посидеть
подольше.
Медленным перебором они обсуждали разные вопросы жизни, прерванные
болезнью Павла Николаевича. Лишь того главного избегали они, что над ними
висело: худого исхода болезни. Против этого исхода они не могли выдвинуть
никаких планов, никаких действий, никаких объяснений. К этому исходу они
никак не были готовы — и уж по тому одному невозможен был такой исход.
(Правда, у жены мелькали иногда кое-какие мысли, имущественные и квартирные
предположения на случай смерти мужа, но оба они настолько были воспитаны в
духе оптимизма, что лучше было все эти дела оставить в запутанном состоянии,
чем угнетать себя предварительным их разбором или каким-нибудь
упадочническим завещанием.)
Они говорили о звонках, вопросах и пожеланиях сотрудников из
Промышленного Управления, куда Павел Николаевич перешЈл из заводской
спецчасти в позапрошлом году. (Не сам он, конечно, вЈл промышленные вопросы,
потому что у него не было такого узкого уклона, их согласовывали инженера и
экономисты, а уже за ними самими осуществлял спецконтроль Русанов.)
Работники все его любили, и теперь лестно было узнать, как о нЈм
беспокоятся.
Говорили и о его расчЈтах на пенсию. Как-то получалось, что несмотря на
долгую безупречную службу на довольно ответственных местах, он, очевидно, не
мог получить мечту своей жизни — персональную пенсию. И даже выгодной
ведомственной пенсии — льготной по сумме и по начальным срокам, он тоже мог
не получить,— {127} из-за того, что в 1939 не решился, хотя его звали,
надеть чекистскую форму. Жаль, а может быть, по неустойчивой обстановке двух
последних лет, и не жаль. Может быть, покой дороже.
Они коснулись и общего желания людей жить лучше, всЈ ясней
проявляющегося в последние годы — ив одежде, и в обстановке, и в отделке
квартир. И тут Капитолина Матвеевна высказала, что если лечение мужа будет
успешное, но растянется, как их предупредили, месяца на полтора-два, то было
бы удобно за это время произвести в их квартире некоторый ремонт. Одну трубу
в ванной давно нужно было передвинуть, а в кухне перенести раковину, а в
уборной надо стены обложить плиткой, в столовой же и в комнате Павла
Николаевича необходимо освежить покраской стены: колер сменить (уж она
смотрела колера) и обязательно сделать золотой накат, это теперь модно.
Против всего этого Павел Николаевич не возражал, но сразу же встал досадный
вопрос о том, что хотя рабочие будут присланы по государственному наряду и
по нему получат зарплату, но обязательно будут вымогать — не просить, а
именно вымогать — доплату от «хозяев». Не то что денег было жалко (впрочем,
было жалко и их!), но гораздо важней и обидней высилась перед Павлом
Николаевичем принципиальная сторона: за что? Почему сам он получал законную
зарплату и премии, и никаких больше чаевых и добавочных не просил? А эти
бессовестные хотели получить деньги сверх денег? Уступка здесь была
принципиальная, недопустимая уступка всему миру стихийного и
мелкобуржуазного. Павел Николаевич волновался всякий раз, когда заходило об
этом:
— Скажи, Капа, но почему они так небрежны к рабочей чести? Почему мы,
когда работали на макаронной фабрике, не выставляли никаких условий и
никакой «лапы» не требовали с мастера? Да могло ли нам это в голову
придти?.. Так ни за что мы не должны их развращать! Чем это не взятка?
Капа вполне была с ним согласна, но тут же привела соображение, что
если им не заплатить, не «выставить» в начале и в середине, то они
обязательно отомстят, сделают что-нибудь плохо и потом сам раскаешься.
— Один полковник в отставке, мне рассказывали, твердо стоял, сказал —
не доплачу ни копейки! Так рабочие заложили ему в сток ванной дохлую крысу
— и вода плохо сходила, и вонью несло.
Так ничего они с ремонтом и не договорились. Сложна жизнь, очень уж
сложна, до чего ни тронься.
Говорили о Юре. Он вырос слишком тиховат, нет в нЈм руса-новской
жизненной хватки. Ведь вот хорошая юридическая специальность, и хорошо
устроили после института, но надо признаться, он не для этой работы. Ни
положения своего утвердить, ни завести хороших знакомств — ничего он этого
не умеет. Вероятно сейчас, в командировке, наделает ошибок. Павел Николаевич
очень беспокоился. А Капитолина Матвеевна беспокоилась {128} насчЈт его
женитьбы. Машину водить навязал ему папа, квартиру отдельную добиваться тоже
будет папа — но как доглядеть и подправить с его женитьбой, чтоб он не
ошибся? Ведь он такой бесхитростный, его охмурит какая-нибудь ткачиха с
комбината, ну положим с ткачихой ему негде встретиться, в таких местах он не
бывает, но вот теперь в командировке? А этот лЈгкий шаг безрассудного
регистрирования — ведь он губит жизнь не одного молодого человека, но
усилия всей семьи! Как Шендяпиных дочка в пединституте чуть не вышла за
своего однокурсника, а он — из деревни, мать его — простая колхозница, и
надо себе представить квартиру Шендяпиных, их обстановку, и какие
ответственные люди у них бывают в гостях — и вдруг бы за столом эта
старушка в белом платочке — свекровь! ЧЈрт его знает… Спасибо, удалось
опорочить жениха по общественной линии, спасли дочь.
Другое дело — Авиета, Алла. Авиета — жемчужина русановской семьи.
Отец и мать не припоминают, когда она доставляла им огорчения или заботы,
ну, кроме школьного озорничанья. И красавица, и разумница, и энергичная,
очень правильно понимает и берЈт жизнь. Можно не проверять еЈ, не
беспокоиться — она не сделает ошибочного шага ни в малом, ни в большом.
Только вот за имя обижается на родителей: не надо, мол, было фокусничать,
называйте теперь просто Аллой. Но в паспорте — Авиета Павловна. Да ведь и
красиво. Каникулы кончаются, в среду она прилетает из Москвы и примчится в
больницу обязательно.
С именами — горе: требования жизни меняются, а имена остаются
навсегда. Вот уже и Лаврик обижается на имя. Сейчас-то в школе Лаврик и
Лаврик, никто над ним не зубоскалит, но в этом году получать паспорт, и что
ж там будет написано? Лаврентий Павлович. Когда-то с умыслом так и
рассчитали родители: пусть носит имя министра, несгибаемого сталинского
соратника, и во всЈм походит на него. Но вот уже второй год, как сказать
«Лаврентий Павлыч» вслух пожалуй поостережЈшься. Одно выручает — что Лаврик
рвЈтся в военное училище, а в армии по имени-отчеству звать не будут.
А так, если шепотком спросить: зачем это всЈ делалось? Среди Шендяпиных
тоже думают, но чужим не высказывают: даже если предположить, что Берия
оказался двурушник и буржуазный националист, и стремился к власти — ну
хорошо, ну судите его, ну расстреляйте закрытым порядком, но зачем же
объявлять об этом простому народу? Зачем колебать его веру? Зачем вызывать
сомнения? В конце концов можно было бы спустить до определЈнного уровня
закрытое письмо, там всЈ объяснить, а по газетам пусть считается, что умер
от инфаркта. И похоронить с почЈтом.
И о Майке, самой младшей, говорили. В этом году полиняли все Майкины
пятЈрки, и не только она уже не отличница, и с дочки почЈта сняли, но даже и
четвЈрок у неЈ немного. А всЈ из-за перехода в пятый класс. В начальных
классах была у неЈ всЈ время одна учительница, знала еЈ, и родителей знала
— и {129}
Майя училась великолепно. А в этом году у неЈ двадцать
учителей-предметников, придЈт на один урок в неделю, он их и в лицо не
знает, жмЈт свой учебный план, а о том, какая травма наносится ребЈнку, как
калечится его характер — разве об этом он думает? Но Капитолина Матвеевна
не пожалеет сил, а через родительский комитет наведЈт в этой школе порядок.
Так говорили они обо всЈм-обо всЈм, не один час, но — вяло шли их
языки, и разговоры эти, скрывая от другого, каждый ощущал как не деловое.
ВсЈ опущено было в Павле Николаевиче внутри, не верилось в реальность людей
и событий, которые они обсуждали, и делать ничего не хотелось, и даже лучше
всего сейчас было бы лечь, опухоль приложить к подушке и укрыться.
А Капитолина Матвеевна весь разговор вела через силу потому, что
ридикюль прожигало ей письмо, полученное сегодня утром из К* от брата Миная.
В К* Русановы жили до войны, там прошла их молодость, там они женились, и
все дети родились там. Но во время войны они эвакуировались сюда, в К* не
вернулись, квартиру же сумели передать брату Капы.
Она понимала, что мужу сейчас не до таких известий, но и известие-то
было такое, что им не поделишься просто с хорошей знакомой. Во всЈм городе у
них не было ни одного человека, кому б это можно было рассказать с
объяснением всего смысла. Наконец, во всЈм утешая мужа, и сама ж она
нуждалась в поддержке! Она не могла жить дома одна с этим неразделЈнным
известием. Из детей только, может быть Авиете можно было всЈ рассказать и
объяснить. Юре — ни за что. Но и для этого надо было посоветоваться с
мужем.
А он, чем больше сидел с нею здесь, тем больше томел, и всЈ невозможнее
казалось поговорить с ним именно о главном.
Подходило время ей так и так уезжать, и из хозяйственной сумки она
стала вынимать и показывать мужу, что привезла ему кушать. Рукава еЈ шубы
так уширены были манжетами из чернобурки, что едва входили в раззявленную
пасть сумки.
И тут-то, увидев продукты (которых и в тумбочке у него ещЈ оставалось
довольно), Павел Николаевич вспомнил другое, что было ему важнее всякой еды
и питья, и с чего сегодня и надо было начинать — вспомнил чагу, берЈзовый
гриб! И, оживясь, он стал рассказывать жене об этом чуде, об этом письме, об
этом докторе (может — и шарлатане) и о том, что надо сейчас придумать, кому
написать, кто наберЈт им в России этого гриба.
— Ведь там у нас, вокруг К*,— берЈзы сколько угодно. Что стоит Минаю
мне это организовать?! Напиши Минаю сейчас же! Да и ещЈ кому-нибудь, есть же
старые друзья, пусть позаботятся! Пусть все знают, в каком я положении!
Ну, он сам заговорил о Минае и о К*! И теперь, лишь письма самого не
доставая, потому что брат писал в каких-то мрачных выражениях, а только
отгибая и отпуская щЈлкающий капканом замок ридикюля, Капа сказала:
— Ты знаешь, Паша, трезвонить ли о себе в К* — это надо {130}
подумать… Минька пишет… Ну, может это ещЈ неправда… Что появился у них
в городе… Родичев… И будто бы ре-а-би-ли-ти-ро-ван… Может это быть, а?
Пока она выговаривала это мерзкое длинное слово «ре-а-би-ли-ти-рован» и
смотрела на замок ридикюля, уже склоняясь достать и письмо,— она пропустила
то мгновение, что Паша стал белей белья.
— Что ты?? — вскрикнула она, пугаясь больше, чем была напугана этим
письмом сама.— Что ты?!
Он был откинут к спинке и женским движением стягивал на себе еЈ шаль.
— Да ещЈ может нет! — она подхватилась сильными руками взять его за
плечи, в одной руке так и держа ридикюль, будто стараясь навесить ему на
плечо.— ЕщЈ может нет! Минька сам его не видел. Но — люди говорят…
Бледность Павла Николаевича постепенно сходила, но он весь ослабел — в
поясе, в плечах, и ослабели его руки, а голову так и выворачивала на бок
опухоль.
— Зачем ты мне сказала? — несчастным, очень слабым голосом произнЈс
он.— Неужели у меня мало горя? Неужели у меня мало горя?..— И он дважды
произвЈл без слез плачущее вздрагивание грудью и головой.
— Ну, прости меня, Пашенька! Ну, прости меня, Пасик! — она держала
его за плечи, а сама тоже трясла и трясла своей завитой львиной причЈской
медного цвета.— Но ведь и я теряю голову! И неужели он теперь может отнять
у Миная комнату? Нет, вообще, к чему это идЈт? Ты помнишь, мы уже слышали
два таких случая?
— Да при чЈм тут комната, будь она проклята, пусть забирает,—
плачущим шЈпотом ответил он ей.
— Ну как проклята? А каково сейчас Минаю стесниться?
— Да ты о муже думай! Ты думай — я как?.. А про Гузуна он не пишет?
— Про Гузуна нет… А если они все теперь начнут возвращаться — что ж
это будет?
— Откуда я знаю! — придушенным голосом отвечал муж.— Какое ж они
право имеют теперь их выпускать?.. Как же можно так безжалостно травмировать
людей?

———
14

Так ждал Русанов хоть на этом свидании приободриться, а получилось во
много тошней, лучше бы Капа совсем и не приезжала. Он поднимался по лестнице
шатаясь, вцепясь в перила, чувствуя, как всЈ больше его разбирает озноб.
Капа не могла провожать его наверх одетая — бездельница-санитарка
специально стояла и не пускала, так еЈ Капа и погнала проводить Павла {131}
Николаевича до палаты и отнести сумку с продуктами. За дежурным
столиком лупоглазая эта сестра Зоя, которая почему-то понравилась Русанову в
первый вечер, теперь, загородясь ведомостями, сидела и кокетничала с
неотЈсанным Оглоедом, мало думая о больных. Русанов попросил у неЈ аспирин,
она тут же заученно-бойко ответила, что аспирин только вечером. Но всЈ ж
дала померить температуру. И потом что-то ему принесла.
Сами собой поменялись продукты. Павел Николаевич лЈг, как мечтал:
опухоль — в подушку (ещЈ удивительно, что здесь были мягкие подушки, не
пришлось везти из дому свою), и накрылся с головой.
В нЈм так замотались, заколотились, огнЈм налились мысли, что всЈ
остальное тело стало бесчувственным, как от наркоза, и он уже не слышал
глупых комнатных разговоров и, потрясываясь вместе с половицами от ходьбы
Ефрема, не чувствовал этой ходьбы. И не видел он, что день разгулялся, перед
заходом где-то проглянуло солнце, только не с их стороны здания. И полЈта
часов он не замечал. Он засыпал, может быть от лекарства, и просыпался.
Как-то проснулся уже при электрическом свете, и опять заснул. И опять
проснулся среди ночи, в темноте и тишине.
И почувствовал, что сна больше нет, отпала его благодетельная пелена. А
страх — весь тут, вцепился в нижнюю середину груди и сжимал.
И разные-разные-разные мысли стали напирать и раскручиваться: в голове
Русанова, в комнате и дальше, во всей просторной темноте.
Даже никакие не мысли, а просто — он боялся. Просто — боялся. Боялся,
что Родичев вдруг вот завтра утром прорвЈтся через сестЈр, через санитарок,
бросится сюда и начнЈт его бить. Не правосудия, не суда общественности, не
позора боялся Русанов, а просто, что его будут бить. Его били всего один раз
в жизни — в школе, в его последнем шестом классе: поджидали вечером у
выхода, и ножей ни у кого не было, но на всю жизнь осталось это ужасное
ощущение со всех сторон тебя встречающих костистых жестоких кулаков.
Как покойник представляется нам потом долгие годы таким, каким мы
последний раз видели его юношей, если даже за это время он должен был стать
стариком, так и Родичев, который через восемнадцать лет должен бы был
вернуться инвалидом, может быть глухим, может быть скрюченным,— сейчас
виделся Русанову тем прежним загорелым здоровяком, с гантелями и гирей, на
их общем длинном балконе в его последнее перед арестом воскресенье. Голый до
пояса, он подозвал:
— Пашка! Иди сюда! На-ка пощупай бицепсы. Да не брезгуй, жми! Понял
теперь, что значит инженер новой формации? Мы не рахитики, какие-нибудь там
Эдуарды Христофоровичи, мы — люди гармонические. А ты вот хиловатый стал,
засыхаешь за кожаной дверью. Иди к нам на завод, в цех устрою, а? Не
хочешь?.. Ха-га!.. {132}
Захохотал и пошЈл мыться, напевая:
Мы — кузнецы, и дух наш молод.
Вот этого-то здоровяка Русанов и представил сейчас врывающимся сюда, в
палату, с кулаками. И не мог стряхнуть с себя ложный образ.
С Родичевым они были когда-то друзья, в одной комсомольской ячейке, эту
квартиру получали вместе от фабрики. Потом Родичев пошЈл по линии рабфака и
института, а Русанов — по линии профсоюза и по анкетному хозяйству. Сперва
начали не ладить жЈны, потом и сами они, Родичев часто разговаривал с
Русановым в оскорбительном тоне, да и вообще держался слишком
безответственно, противопоставлял себя коллективу. Бок о бок с ним жить
стало невыносимо и тесно. Ну, да всЈ сошлось, и погорячились, конечно, и дал
на него Павел Николаевич такой материал: что в частном разговоре с ним
Родичев одобрительно высказывался о деятельности разгромленной Промпартии и
намеревался у себя на заводе сколотить группу вредителей. (Прямо так он не
говорил, но по своему поведению мог говорить и мог намереваться.)
Только Русанов очень просил, чтоб имя его нигде не фигурировало в деле,
и чтобы не было очной ставки. Но следователь гарантировал, что по закону и
не требуется открывать Русанова, и не обязательна очная ставка — достаточно
будет признания самого обвиняемого. Даже первоначальное русановское
заявление можно не подшивать в том следственного дела, так что обвиняемый,
подписывая 206-ю статью, нигде не встретит фамилию своего соседа по
квартире.
И так бы всЈ гладко прошло, если б не Гузун — секретарь заводского
парткома. Ему из органов пришла выписка, что Родичев — враг народа, на
предмет исключения его из партии первичной ячейкой. Но Гузун упЈрся и стал
шуметь, что Родичев — наш парень, и пусть ему дадут подробные материалы. На
свою голову и нашумел, через два дня в ночь арестовали и его, а на третье
утро благополучно исключили и Родичева, и Гузуна — как членов одной
контрреволюционной подпольной организации.
Но Русанова теперь прокололо то, что за эти два дня, пока Гузуна
уламывали, ему всЈ-таки вынуждены были сказать, что материал поступил от
Русанова. Значит, встретившись с Родичевым там (а раз они пошли по одному
делу, так могли в конце концов и встретиться), Гузун скажет Родичеву — и
вот почему Русанов так опасался теперь этого зловещего возврата, этого
воскрешения из мЈртвых, которого никогда нельзя было вообразить.
Хотя, конечно, и жена Родичева могла догадаться, только жива ли она?
Капа так намечала: как только Родичева арестуют, так Катьку Родичеву сейчас
же выселить, и захватить всю квартиру, и балкон тогда будет весь их. (Теперь
смешно, что комната в четырнадцать метров в квартире без газа могла иметь
такое {133} значение. Ну, да ведь и дети росли.) Операция эта с комнатой
была уже вся согласована, и пришли Катьку выселять, но она выкинула номер —
заявила, что беременна. Настояли проверить — принесла справку. А по закону
беременную выселять нельзя. И только к следующей зиме еЈ выселили, а длинные
месяцы пришлось терпеть, и жить с ней обок — пока она носила, пока родила и
ещЈ до конца декретного. Ну, правда, теперь ей Капа пикнуть не давала на
кухне, и Аве уже шЈл пятый год, она очень смешно еЈ дразнила.
Сейчас, лЈжа на спине, в темноте посапывающей и похрапывающей палаты
(лишь лЈгкий отсвет настольной лампы сестры из вестибюля достигал сюда через
стеклянную матовую дверь) Русанов бессонным ясным умом пытался разобраться,
почему его так взбалмошили тени Родичева и Гузуна и испугался ли бы он, если
б вернулся кто-то из других, чью виновность он тоже мог установить: тот же
Эдуард Христофорович, инженер буржуазного воспитания, назвавший Павла при
рабочих дураком (а сам потом признался, что мечтал реставрировать
капитализм); та стенографистка, которая оказалась виновна в искажении речи
важного начальника, покровителя Павла Николаевича, а начальник в речи эти
слова совсем не так говорил; тот неподатливый бухгалтер (ещЈ к тому ж
оказался и сыном священника, и скрутили его в одну минуту); жена и муж
Ельчанские; да мало ли..?
Ведь никого ж из них Павел Николаевич не боялся, он всЈ смелее и
открытое помогал устанавливать вину, даже два раза ходил на очные ставки,
там повышал голос и изобличал. Да тогда и не считалось вовсе, что идейной
непримиримости надо стыдиться! В то прекрасное честное время, в тридцать
седьмом-тридать восьмом году, заметно очищалась общественная атмосфера, так
легко стало дышаться! Все лгуны, клеветники, слишком смелые любители
самокритики или слишком заумные интеллигентики — исчезли, заткнулись,
притаились, а люди принципиальные, устойчивые, преданные, друзья Русанова и
сам он, ходили с достойно поднятой головой.
И вот теперь какое-то новое, мутное, нездоровое время, что этих прежних
своих лучших гражданских поступков надо стыдиться? Или даже за себя бояться?
Какая чушь. Да всю свою жизнь перебирая, Русанов не мог упрекнуть себя
в трусости. Ему не приходилось бояться! Может быть он не был какой-нибудь
особо-храбрый человек, но и случая такого не припоминалось, чтобы проявил
трусость. Нет оснований предполагать, что он испугался бы на фронте —
просто на фронт его не взяли как ценного, опытного работника. Нельзя
утверждать, что он растерялся бы под бомбЈжкой или в пожаре — но из К* они
уехали до бомбЈжек, и в пожар он не попадал никогда. Так же никогда он не
боялся правосудия и закона, потому что закона он не нарушал, и правосудие
всегда защищало его и поддерживало. И не боялся он разоблачений
общественности — потому что общественность тоже была всегда за него. И в
областной газете {134} не могла бы появиться неприличная заметка против
Русанова, потому что или Александр Михалыч или Нил Прокофьич всегда б еЈ
остановили. А центральная газета не могла бы до Русанова опуститься. Так и
прессы он тоже никогда не боялся.
И пересекая ЧЈрное море на пароходе, он нисколько не боялся морской
глубины. А боялся ли он высоты — нельзя сказать, потому что не был он так
пустоголов, чтобы лазить на горы или на скалы, а по роду своей работы не
монтировал мостов.
Род работы Русанова в течении уже многих лет, едва ли не двадцати, был
— анкетное хозяйство. Должность эта в разных учреждениях называлась
по-разному, но суть была всегда одна. Только неучи да несведущие посторонние
люди не знают, какая это ажурная тонкая работа. Каждый человек на жизненном
пути заполняет немалое число анкет, и в каждой анкете — известное число
вопросов. Ответ одного человека на один вопрос одной анкеты — это уже
ниточка, навсегда протянувшаяся от человека в местный центр анкетного
хозяйства. От каждого человека протянуты таким образом сотни ниточек, а
всего их сходятся многие миллионы, и если б ниточки эти стали видимы, то всЈ
небо оказалось бы в паутине, а если б они стали материально-упруги, то и
автобусы, и трамваи, и сами люди потеряли бы возможность двигаться, и ветер
не мог бы вдоль улицы пронести клочков газеты или осенних листьев. Но они не
видимы и не материальны, а однако чувствуются человеком постоянно. Дело в
том, что так называемые кристальные анкеты — это как абсолютная истина, как
идеал, они почти не достижимы. На каждого живого человека всегда можно
записать что-нибудь отрицательное или подозрительное, каждый человек в
чЈм-нибудь виноват или что-нибудь утаивает, если разобраться дотошно.
Из этого постоянного ощущения незримых ниточек естественно рождается у
людей и уважение к тем лицам, кто эти ниточки вытягивает, кто ведЈт это
сложнейшее анкетное хозяйство. Авторитет таких лиц.
Пользуясь ещЈ одним сравнением, уже музыкальным, Русанов, благодаря
своему особому положению, обладал как бы набором дощечек ксилофона и мог по
выбору, по желанию, по соображениям необходимости ударять по любой из
дощечек. Хотя все они были равно деревянные, но голос был у каждой свой.
Были дощечки, то есть приЈмы, самого нежного, осторожного действия.
Например, желая какому-нибудь товарищу передать, что он им недоволен, или
просто предупредить, немного поставить на место, Русанов умел особыми ладами
здороваться. Когда тот человек здоровался (разумеется, первый), Павел
Николаевич мог ответить деловито, но не улыбнуться; а мог, сдвинув брови
(это он отрабатывал в рабочем кабинете перед зеркалом), чуть-чуть замедлить
ответ — как будто он сомневался, надо ли, собственно, с этим человеком
здороваться, достоин ли тот — и уж после этого поздороваться (опять же: или
с полным поворотом головы, или с неполным, или вовсе не поворачивая). Такая
маленькая {135} задержка всегда имеет, однако, значительный эффект. В голове
работника, который был приветствован с такой заминкой или холодком,
начинались деятельные поиски тех грехов, в которых этот работник мог быть
виноват. И, поселив сомнение, заминка удерживала его, может быть, от
неверного поступка, на грани которого работник уже был, но Павел Николаевич
лишь с опозданием получил бы об этом сведения.
Более сильным средством было, встретив человека (или позвонив ему по
телефону, или даже специально вызвав его), сказать: «Зайдите, пожалуйста, ко
мне завтра в десять часов утра».— «А сейчас нельзя?» — обязательно спросит
человек, потому что ему хочется скорее выяснить, зачем его вызывают, и
скорее исчерпать разговор.— «Нет, сейчас нельзя»,— мягко, но строго скажет
Русанов. Он не скажет, что занят другим делом или идЈт на совещание, нет, он
ни за что не даст ясной простой причины, чтоб успокоить вызванного (в том-то
и состоит приЈм), он так выговорит это «сейчас нельзя», чтобы сюда
поместилось много серьЈзных значений — и не все из них благоприятные.— «А
по какому вопросу?» — может быть осмелится спросить или по крайней
неопытности спросит работник.— «Завтра и узнаете»,— бархатисто обойдЈт
этот нетактичный вопрос Павел Николаевич. Но до десяти часов завтрашнего дня
— сколько времени! сколько событий! Работнику надо ещЈ кончить рабочий
день, ехать домой, разговаривать с семьЈй, может быть идти в кино или на
родительское собрание в школу, и ещЈ потом спать (кто заснЈт, а кто и нет),
и ещЈ потом утром давиться завтраком-и всЈ время будет сверлить и грызть
работника этот вопрос: «А зачем он меня вызывает?» За эти долгие часы
работник во многом раскается, во многом опасЈтся и даст себе зарок не
задирать на собраниях начальство. А уж когда он придЈт — может и дела
никакого не окажется, надо проверить дату рождения или номер диплома.
Так, подобно дощечкам ксилофона, способы нарастали по своему
деревянному голосу и наконец самым сухим и резким было: «Сергей Сергеич (это
директор всего предприятия, местный Хозяин) просил вас к такому-то числу
заполнить вот эту анкету.» И работнику протягивалась анкета — но не просто
анкета, а из всех анкет и форм, хранящихся в шкафу Русанова, самая полная и
самая неприятная — ну, например та, которая для засекречивания.
Работник-то, может быть, совсем и не засекречивается, и Сергей Сергеич вовсе
о том не знает, но кто ж пойдЈт проверять, когда Сергея Сергеевича самого
боятся как огня? Работник берЈт анкету и ещЈ делает бодрый вид, а на самом
деле, если что-нибудь он только скрывал от анкетного центра — уже всЈ
внутри у него скребЈт. Потому что в этой анкете ничего не укрыть. Это —
отличная анкета. Это — лучшая из анкет.
Именно с помощью такой анкеты Русанову удалось добиться разводов
нескольких женщин, мужья которых находились в заключении по 58-й статье. Уж
как эти женщины заметали следы, {136} посылали посылки не от своего имени,
не из этого города или вовсе не посылали — в этой анкете слишком строго
стоял частокол вопросов, и лгать дальше было нельзя. И один только был
пропуск в частоколе: окончательный развод перед законом. К тому же, его
процедура была облегчена: суд не спрашивал от заключЈнных согласия на развод
и даже не извещал их о совершЈнном разводе. Русанову важно было, чтобы
развод совершился, чтобы грязные лапы преступника не стягивали ещЈ не
погибшую женщину с общей гражданской дороги. А анкеты эти никуда и не шли. И
Сергею Сергеевичу показывались только разве в виде анекдота.
Обособленное, загадочное, полупотустороннее положение Русанова в общем
ходе производства давало ему и удовлетворяло его глубоким знанием истинных
процессов жизни. Жизнь, которая была видна всем,— производство, совещания,
многотиражка, месткомовские объявления на вахте, заявления на получение,
столовая, клуб,— не была настоящая, а только казалась такой непосвящЈнным.
Истинное же направление жизни решалось без крикливости, спокойно, в тихих
кабинетах между двумя-тремя понимающими друг друга людьми или телефонным
ласковым звонком. ЕщЈ струилась истинная жизнь в тайных бумагах, в глуби
портфелей Русанова и его сотрудников, и долго молча могла ходить за
человеком — и только внезапно на мгновение обнажалась, высовывала пасть,
рыгала в жертву огнЈм — и опять скрывалась, неизвестно куда. И на
поверхности оставалось всЈ то же: клуб, столовая, заявления на получение,
многотиражка, производство. И только не хватало среди проходивших вахту —
уволенного, отчисленного, изъятого.
Соответственно роду работы бывало оборудовано и рабочее место Русанова.
Это всегда была уединЈнная комната с дверью, сперва обитой кожей и
блестящими обойными гвоздями, а потом, по мере того как богатело общество,
ещЈ и ограждЈнная входным предохранительным ящиком, тЈмным тамбуром. Этот
тамбур — как будто и простое изобретение, совсем нехитрая штука: не больше
метра в глубину, и лишь секунду-две мешкает посетитель, закрывая за собой
первую дверь и ещЈ не открыв вторую. Но в эти секунды перед решающим
разговором он как бы попадает в короткое заключение: нет ему света, и
воздуха нет, и он чувствует всЈ своЈ ничтожество перед тем, к кому сейчас
входит. И если была у него дерзость, своемудрие — то здесь, в тамбуре, он
расстанется с ними.
Естественно, что и по нескольку человек сразу к Павлу Николаевичу не
вваливались, а только впускались поодиночке, кто был вызван или получил по
телефону разрешение прийти.
Такое оборудование рабочего места и такой порядок допуска очень
способствовал вдумчивому и регулярному выполнению обязанностей в русановском
отделе. Без предохранительного тамбура Павел Николаевич бы страдал.
Разумеется, по диалектической взаимосвязи всех явлений
действительности, образ поведения Павла Николаевича на работе {137} не мог
остаться без влияния на его образ жизни вообще. Постепенно, с годами, ему и
Капитолине Матвеевне стали несносны на железных дорогах не только общие, но
и плацкартные вагоны, куда пЈрлись и в полушубках, и с вЈдрами, и с мешками.
Русановы стали ездить только в купированных и в мягких. Разумеется, и в
гостиницах для Русанова всегда бронировался номер, чтоб ему не очутиться в
общей комнате. Разумеется, и в санатории Русановы ездили не во всякие, а в
такие, где человека знают, уважают и создают ему условия, где и пляж и аллеи
отдыха отгорожены от общей публики. И когда Капитолине Матвеевне врачи
назначили больше ходить, то ей абсолютно негде было ходить, кроме как в
таком санатории среди равных.
Русановы любили народ — свой великий народ, и служили этому народу, и
готовы были жизнь отдать за народ.
Но с годами они всЈ больше терпеть не могли — населения. Этого
строптивого, вечно уклоняющегося, упирающегося да ещЈ чего-то требующего
себе населения.
У Русановых стал вызывать отвращение трамвай, троллейбус, автобус, где
всегда толкали, особенно при посадке, куда лезли строительные и другие
рабочие в грязных спецовках и могли обтереть о твоЈ пальто этот мазут или
эту извЈстку, а главное — укоренилась противная панибратская манера хлопать
по плечу — просить передать на билет или сдачу, и нужно было услуживать и
передавать без конца. Ходить же по городу пешком было и далеко, и слишком
простецки, не по занимаемой должности. И если служебные автомобили бывали в
разгоне или в ремонте, Павел Николаевич часами не мог попасть домой обедать,
а сидел на работе и ждал, пока подадут машину. А что оставалось делать? С
пешеходами всегда можно напороться на неожиданность, среди них бывают
дерзкие, плохо одетые, а иногда и подвыпившие люди. Плохо одетый человек
всегда опасен, потому что он плохо чувствует свою ответственность, да
вероятно ему и мало что терять, иначе он был бы одет хорошо. Конечно,
милиция и закон защищают Русанова от плохо одетого человека, но эта защита
придЈт неизбежно с опозданием, она придЈт, чтобы наказать негодяя уже потом.
И вот, ничего на свете не боясь, Русанов стал испытывать вполне
нормальную оправданную боязнь перед распущенными полупьяными людьми, а
точнее — перед прямым ударом кулака в лицо.
Потому так взволновало его сперва и известие о возврате Родичева. Не то
чтобы он или Гузун стали бы действовать по закону: по закону они к Русанову
никаких претензий иметь не должны. Но что, если они сохранились здоровыми
мужиками и захотят избить?
Однако, если трезво разобраться,— конечно зряшен был первый невольный
испуг Павла Николаевича. ЕщЈ, может быть, никакого Родичева нет, и дай бог,
чтоб он не вернулся. Все эти разговорчики о в о з в р а т а х вполне могут
быть легендами, {138} потому что в ходе своей работы Павел Николаевич пока
не ощущал тех признаков, которые могли бы предвещать новый характер жизни.
Потом, если даже Родичев действительно вернулся, то в К*, а не сюда. И
ему сейчас не до того, чтобы искать Русанова, а самому надо оглядываться,
как бы его из К* не выперли снова.
А если он и начнЈт искать, то не сразу же найдЈт ниточку сюда. И сюда
поезд идЈт трое суток через восемь областей. И, даже доехав сюда, он во
всяком случае явится домой, а не в больницу. А в больнице Павел Николаевич
как раз в полной безопасности.
В безопасности!.. Смешно… С этой опухолью — и в безопасности…
Да уж если такое неустойчивое время наступит — так лучше и умереть.
Лучше умереть, чем бояться каждого возврата. Какое это безумие! —
возвращать их! Зачем? Они там привыкли, они там смирились — зачем же
пускать их сюда, баламутить людям жизнь?..
Кажется, всЈ-таки, Павел Николаевич перегорел и готов был ко сну. Надо
было постараться заснуть.
Но ему требовалось выйти — самая неприятная процедура в клинике.
Осторожно поворачиваясь, осторожно двигаясь — а опухоль железным
кулаком сидела у него на шее и давила — он выбрался из закатистой кровати,
надел пижаму, шлЈпанцы, очки, и пошЈл, тихо шаркая.
За столом бодрствовала строгая чЈрная Мария и чутко повернулась на его
шарканье.
У начала лестницы в кровати какой-то новичок, дюжий длиннорукий
длинноногий грек, терзался и стонал. Лежать он не мог, сидел, как бы не
помещаясь в постели, и бессонными глазами ужаса проводил Павла Николаевича.
На средней площадке маленький, ещЈ причЈсанный, жЈлтый-прежЈлтый,
полусидел высоко подмощенный и дышал из кислородной подушки,
плащ-палаточного материала. У него на тумбочке лежали апельсины, печенье,
рахат-лукум, стоял кефир, но всЈ это было ему безразлично — простой
бесплатный чистый воздух не входил в его лЈгкие, сколько нужно.
В нижнем коридоре стояли ещЈ койки с больными. Одни спали. Старуха
восточного вида с растрепавшимися космами раскидалась в муке по подушке.
Потом он миновал маленькую каморку, где на один и тот же короткий
нечистый диванчик клали всех, не разбирая, для клизм.
И наконец, набрав воздуха и стараясь его удерживать, Павел Николаевич
вступил в уборную. В этой уборной, без кабин и даже без унитазов, он
особенно чувствовал себя неотгороженным, приниженным к праху. Санитарки
убирали здесь много раз в день, но не успевали, и всегда были свежие следы
или рвоты, или крови, или пакости. Ведь этой уборной пользовались дикари,
{139} не привыкшие к удобствам, и больные, доведенные до края. Надо бы
попасть к главному врачу и добиться для себя разрешения ходить во врачебную
уборную.
Но эту деловую мысль Павел Николаевич сформулировал как-то вяло.
Он опять пошЈл мимо клизменной кабинки, мимо растрЈпанной казашки, мимо
спящих в коридоре.
Мимо обречЈнного с кислородной подушкой.
А наверху грек прохрипел ему страшным шЈпотом:
— Слушай, браток! А тут — всех вылечивают? Или умирают тоже?
Русанов дико посмотрел на него — и при этом движении остро
почувствовал, что уже не может отдельно поворачивать головой, что должен,
как Ефрем, поворачиваться всем корпусом. Страшная прилепина на шее давила
ему вверх на челюсть и вниз на ключицу.
Он поспешил к себе.
О чЈм он ещЈ думал?! Кого он ещЈ боялся!.. На кого надеялся?..
Тут, между челюстью и ключицей, была судьба его.
Его правосудие.
И перед этим правосудием он не знал знакомств, заслуг, защиты.

{139}

———
15

— А тебе сколько лет?
— Двадцать шесть.
— Ох, порядочно!
— А тебе?
— Мне шестнадцать… Ну как в шестнадцать лет ногу отдавать, ты
подумай?
— А по какое место хотят?
— Да по колено — точно, они меньше не берут, уж я тут видел. А чаще
— с запасом. Вот так… Будет культя болтаться…
— Протез сделаешь. Ты чем вообще заниматься собираешься?
— Да я мечтаю в Университет.
— На какой факультет?
— Да или филологический, или исторический.
— А конкурс пройдЈшь?
— Думаю, что да. Я — никогда не волнуюсь. Спокойный очень.
— Ну, и хорошо. И чем же тебе протез будет мешать? И учиться будешь, и
работать. Даже ещЈ усидчивей. В науке больше сделаешь.
— А вообще жизнь?
— А кроме науки — что вообще?
— Ну, там…
— Жениться?
— Да хотя бы… {140}
— НайдЈ-ошь! На всякое дерево птичка садится. …А какая альтернатива?
— Что?
— Или нога или жизнь?
— Да на авось. А может само пройдЈт!
— Нет, ДЈма, на авось мостов не строят. От авося только авоська
осталась. Рассчитывать на такую удачу в рамках разумного нельзя. Тебе
опухоль называют как-нибудь?
— Да вроде — «Эс-а».
— Эс-а? Тогда надо оперировать.
— А что, знаешь?
— Знаю. Мне бы вот сейчас сказали отдать ногу — и то б я отдал. Хотя
моей жизни весь смысл — только в движении, пешком и на коне, а автомобили
там не ходят.
— А что? Уже не предлагают?
— Нет.
— Пропустил?
— Да как тебе сказать… Не то, чтобы пропустил. Ну, отчасти и
пропустил. В поле завертелся. Надо было месяца три назад приехать, а я
работы бросить не хотел. А от ходьбы, от езды хуже натиралось, мокло, гной
прорывался. А прорвЈтся — легче, опять работать хочется. Думаю — ещЈ
подожду. Мне и сейчас так трЈт, что лучше бы брючину одну отрезать или голым
сидеть.
— А не перевязывают?
— Нет.
— А покажи, можно?
— Посмотри.
— У-у-у-у-у, какая… Да тЈмная…
— Она от природы тЈмная. Здесь у меня от рождения было большое родимое
пятно. Вот оно и переродилось.
— А это что… такие?
— А это вот три свища остались от трЈх прорывов… В общем, ДЈмка, у
меня опухоль совсем другая, чем у тебя. У меня — меланобластома. Эта
сволочь не щадит. Как правило: восемь месяцев — и с копыт.
— А откуда ты знаешь?
— ЕщЈ досюда книжку прочЈл. ПрочЈл — тогда и схватился. Но дело в
том, что если б я и раньше приехал — всЈ равно б они оперировать не
взялись. Меланобластома такая гадина, что только тронь ножом — и сейчас же
даЈт метастазы. Она тоже жить хочет, по-своему, понимаешь? Что я за эти
месяцы пропустил — в паху появилось.
— А что Людмила Афанасьевна говорит?
— А вот она говорит, что надо попробовать достать такое коллоидное
золото. Если его достать, то в паху, может быть, остановят, а на ноге
приглушат рентгеном — и так оттянут…
— Вылечат?
— Нет, ДЈмка, вылечить меня уже нельзя. От меланобластомы {141} вообще
не вылечиваются. Таких выздоровевших нет. А мне? Отнять ногу — мало, а выше
— где ж резать? Сейчас идЈт вопрос — как оттянуть? И сколько я выиграю:
месяцы или годы?
— То есть… что же? Ты значит..?
— Да. Я — значит. Я уже, ДЈмка, это принял. Но не тот живЈт больше,
кто живЈт дольше. Для меня весь вопрос сейчас — что я успею сделать. Надо
же что-то успеть сделать на земле! Мне нужно три года! Если бы мне дали три
года, ничего больше не прошу! Но эти три года мне не в клинике надо лежать,
а быть в поле.
Они тихо совсем разговаривали на койке Вадима Зацырко у окна. Весь
разговор их слышать мог бы по соседству только Ефрем, но он с утра лежал
бесчувственным чурбаном и глаз не сводил с одного потолка. ЕщЈ Русанов
наверно слышал, он несколько раз с симпатией взглянул на Зацырко.
— А что ж ты можешь успеть сделать? — хмурился ДЈмка.
— Ну, попробуй понять. Я проверяю сейчас новую очень спорную идею —
большие учЈные в центре в неЈ почти не верят: что залежи полиметаллических
руд можно обнаружить по радиоактивным водам. «Радиоактивные» — знаешь, что
такое?.. Тут тысяча аргументов, но на бумаге можно всЈ что угодно и защитить
и отвергнуть. А я — чувствую, вот чувствую, что могу доказать это всЈ на
деле. Но для этого надо всЈ время быть в поле, и конкретно найти руды по
водам, больше ни по чему. И желательно — с повторением. А работа есть
работа, на что силы не уходят? Вот, например, вакуум-насоса нет, а
центробежный, чтоб запустить, надо воздух вытянуть. Чем? Ртом! И нахлебался
радиоактивной воды. Да и запросто мы еЈ пьЈм. Киргизы-рабочие говорят: наши
отцы тут не пили, и мы пить не будем. А мы, русские, пьЈм. Да имея
меланобластому — что мне бояться радиоактивности? Как раз мне-то и
работать.
— Ну и дурак! — приговорил Ефрем, не поворачиваясь, невыразительным
скрипучим голосом. Он, значит, всЈ слышал.— Умирать будешь — зачем тебе
геология? Она тебе не поможет. Задумался бы лучше — чем люди живы?
У Вадима неподвижно хранилась нога, но свободная голова его легко
повернулась на гибкой свободной шее. Он готовно блеснул чЈрными живыми
глазами, чуть дрогнули его мягкие губы, и он ответил, не обидившись
нисколько:
— А я как раз знаю. Творчеством! И очень помогает. Ни пить, ни есть не
надо.
И мелко постучал гранЈным пластмассовым автокарандашом между зубами,
следя, насколько он понят.
— Ты вот эту книжицу прочти, удивишься! — всЈ так же не ворочая
корпуса и не видя Зацырко, постучал Поддуев корявым ногтем по синенькой.
— А я уже смотрел,— с большой быстротой успевал отвечать Вадим.— Не
для нашего века. Слишком бесформенно, неэнергично. А по-нашему: работайте
больше! И не в свой карман. {142}
Вот и всЈ.
Русанов встрепенулся, приветливо сверкнул очками и громко спросил:
— Скажите, молодой человек, вы — коммунист? С той же готовностью и
простотой Вадим перевЈл глаза на Русанова.
— Да,— мягко сказал он.
— Я был уверен! — торжествующе воскликнул Русанов и поднял палец.
Он очень был похож на преподавателя. Вадим шлЈпнул ДЈмку по плечу:
— Ну, иди к себе. Работать надо.
И наклонился над «Геохимическими методами», где лежал у него небольшой
листик с мелкими выписками и крупными восклицательными и вопросительными
знаками.
Он читал, а гранЈный чЈрный автокарандаш в его пальцах чуть двигался.
Он весь читал, и уже как бы его здесь не было, но, ободренный его
поддержкой, Павел Николаевич хотел ещЈ больше подбодриться перед вторым
уколом и решил теперь доломать Ефрема, чтоб тот не нагонял здесь и дальше
тоски. И от стены к стене глядя на него прямо, он стал ему договаривать:
— Товарищ даЈт вам хороший урок, товарищ Поддуев. Нельзя так
поддаваться болезни. И нельзя поддаваться первой поповской книжечке. Вы
практически играете на руку…— Он хотел сказать «врагам», в обычной жизни
всегда можно было указать врагов, но здесь, на больничных койках, кто ж был
их враг?..— Надо уметь видеть глубину жизни. И прежде всего природу
подвига. А что движет людьми в производственном подвиге? Или в подвигах
Отечественной войны? Или например Гражданской? Голодные, необутые, неодетые,
безоружные…
Странно неподвижен был сегодня Ефрем: он не только не вылезал топать по
проходу, но он как бы совсем утратил многие из своих обычных движений.
Прежде он берЈг только шею и неохотно поворачивал туловищем при голове,
сегодня же он ни ногой не пошевельнул, ни рукой, лишь вот по книжке постучал
пальцем. Его уговаривали позавтракать, он ответил: «Не наелся — не
налижешься.» Он до завтрака и после завтрака лежал так неподвижно, что если
б иногда не моргал, можно было подумать, что его взяло окостенение.
А глаза были открыты.
Глаза были открыты, и как раз чтобы видеть Русанова, ему не надо было
ничуть поворачиваться. Его-то, белорылого, одного он и видел кроме потолка и
стены.
И он слышал, что разъяснял ему Русанов. И губы его шевельнулись,
раздался всЈ тот же недоброжелательный голос, только ещЈ менее внятно
разделяя слова:
— А что — Гражданская? Ты воевал, что ль, в Гражданскую? Павел
Николаевич вздохнул: {143}
— Мы с вами, товарищ Поддуев, ещЈ по возрасту не могли тогда воевать.
Ефрем потянул носом.
— Не знаю, чего ты не воевал. Я воевал.
— Как же это могло быть?
— Очень просто,— медленно говорил Ефрем, отдыхая между фразами.—
Наган взял и воевал. Забавно. Не я один.
— Где ж это вы так воевали?
— Под Ижевском. Учредилку били. Я ижевских сам семерых застрелил. И
сейчас помню.
Да, он кажется всех семерых, взрослых, мог вспомнить сейчас, где и кого
уложил, пацан, на улицах мятежного города.
Что-то ещЈ ему очкарик объяснял, но у Ефрема сегодня будто уши
залегали, и он не надолго выныривал что-нибудь слышать.
Как он открыл по рассвету глаза и увидел над собой кусок голого белого
потолка, так вступил в него толчком, вошЈл с неприкрытостью, а без всякого
повода, один давний ничтожный и совсем забытый случай.
Был день в ноябре, уже после войны. ШЈл снег и тут же подтаивал, а на
выброшенной из траншеи более тЈплой земле таял начисто. Копали под
газопровод, и проектная глубина была метр восемьдесят. Поддуев прошЈл там
мимо и видел, что глубины нужной ещЈ нет. Но явился бригадир и нагло уверял,
что по всей длине уже полный профиль. «Что, мерить пойдЈм? Тебе ж хуже
будет!» Поддуев взял мерный шест, где у него через каждые десять сантиметров
была выжжена поперечная чЈрная полоска, каждая пятая длинней, и они пошли
мерить, увязая в размокшей, раскисшей глине, он — сапогами, бригадир —
ботинками. В одном месте померили — метр семьдесят. Пошли дальше. Тут
копали трое: один длинный тощий мужик, черно заросший по лицу; один —
бывший военный, ещЈ в фуражке, хоть и звЈздочка была с неЈ давно содрана, и
лакированный ободок, и лакированный козырЈк, а околыш был весь в извЈстке и
глине; третий же, молоденький, был в кепочке и городском пальтишке (в те
годы с обмундированием было трудно, и им казЈнного не выдали), да ещЈ сшитом
на него, наверно, когда он был школьником, коротком, тесном, изношенном.
(Это его пальтишко Ефрем, кажется, только сейчас в первый раз так ясно
увидел.) Первые два ещЈ ковырялись, взмахивали наверх лопатами, хотя
размокшая глина не отлипала от железа, а этот третий, птенец, стоял, грудью
опершись о лопату, как будто проткнутый ею, свисая с неЈ как чучело, белое
от снега, и руки собрав в рукавишки. На руки им ничего не выдали, на ногах
же у военного были сапоги, а те двое — в чунях из автомобильных покрышек.
«Чего стоишь, раззепай? — крикнул на малого бригадир.— За штрафным пайком?
Будет!» Малой только вздохнул и опал, и ещЈ будто глубже вошЈл ему черенок в
грудь. Бригадир тогда съездил его по шее, тот отряхнулся, взялся тыкать
лопатой.
Стали мерить. Земля была набросана с двух сторон вплоть {144} к
траншее, и чтоб верхнюю зарубку верно заметить на глаз, надо было
наклониться туда сильно. Военный стал будто помогать, а на самом деле клонил
рейку вбок, выгадывая лишних десять сантиметров. Поддуев матюгнулся на него,
поставил рейку ровно, и явно получилось метр шестьдесят пять.
— Слушай, гражданин начальник,— попросил тогда военный тихо.— Эти
последние сантиметры ты нам прости. Нам их не взять. Курсак пустой, сил нет.
И погода — видишь…
— А я за вас на скамью, да? ЕщЈ чего придумали! Есть проект. И чтоб
откосы ровные были, а не желобком дно.
Пока Поддуев разогнулся, выбрал наверх рейку и вытянул ноги из глины,
они все трое задрали к нему лица — одно чернобородое, другое как у
загнанной борзой, третье в пушке, никогда не бритое, и падал снег на их лица
как неживые, а они смотрели на него вверх. И малой разорвал губы, сказал:
— Ничего. И ты будешь умирать, десятник!
А Поддуев не писал записку посадить их в карцер — только оформил
точно, что они заработали, чтоб не брать себе на шею их лихо. И уж если
вспоминать, так были случаи покрутей. И с тех пор прошло десять лет, Поддуев
уже не работал в лагерях, бригадир тот освободился, тот газопровод клали
временно, и может он уже газу не подаЈт, и трубы пошли на другое,— а вот
осталось, вынырнуло сегодня и первым звуком дня вступило в ухо:
— И ты будешь умирать, десятник!
И ничем таким, что весит, Ефрем не мог от этого загородиться. Что он
ещЈ жить хочет? И малой хотел. Что у Ефрема сильная воля? Что он понял новое
что-то и хотел бы иначе жить? Болезнь этого не слушает, у болезни свой
проект.
Вот эта книжечка синяя с золотым росчерком, четвЈртую ночь ночевавшая у
Ефрема под матрасом, напевала что-то про индусов, как они верят, что умираем
мы не целиком, а душа наша переселяется в животных или других людей. Такой
проект нравился сейчас Поддуеву: хоть что-нибудь своЈ бы вынести, не дать
ему накрыться. Хоть что-нибудь своЈ пронести бы через смерть.
Только не верил он в это переселение душ ни на поросячий нос.
Стреляло ему от шеи в голову, стреляло не переставая, да как-то ровно
стало бить, на четыре удара. И четыре удара втола — кивали ему: Умер.—
Ефрем.— Поддуев.— Точка. Умер — Ефрем — Поддуев — Точка.
И так без конца. И сам про себя он стал эти слова повторять. И чем
больше повторял, тем как будто сам отделялся от Ефрема Поддуева, обречЈнного
умереть. И привыкал к его смерти, как к смерти соседа. А то, что в нЈм
размышляло о смерти Ефрема Поддуева, соседа,— вот это, вроде, умереть бы
было не должно.
А Поддуеву, соседу? Ему спасенья, как будто, и не оставалось. Разве
только если бы берЈзовую трутовицу пить? Но написано в письме, что пить еЈ
надо год, не прерываясь. Для этого надо высушенной трутовицы пуда два, а
мокрой — четыре. А посылок это будет, значит, восемь. И ещЈ, чтоб трутовица
не залЈживалась, {145} была бы недавно с дерева. Так не чохом все посылки, а
в разрядочку, в месяц раз. Кто ж эти посылки будет ему собирать ко времени
да присылать? Оттуда, из России?
Это надо, чтоб свой человек, родной.
Много-много людей перешло через Ефрема за жизнь, и ни один из них не
зацепился как родной.
Это бы первая жЈнка его Амина могла бы собирать-присылать. Туда, за
Урал, некому и написать, кроме как только ей. А она напишет: «Подыхай под
забором, старый кобель!» И будет права.
Права по тому, как это принято. А вот по этой синей книжечке неправа.
По книжечке выходит, что Амина должна его пожалеть, и даже любить — не как
мужа, но как просто страдающего человека. И посылки с трутовицей — слать.
Книга-то получалась очень правильная, если б все сразу стали по ней
жить…
Тут наплыло Ефрему в отлеглые уши, как геолог говорил, что живЈт для
работы. Ефрем ему по книжечке ногтем и постукал.
А потом опять, не видя и не слыша, он погрузился в своЈ. И опять ему
стрелило в голову.
И только донимала его эта стрельба, а то легче и приятней всего ему
было бы сейчас не двигаться, не лечиться, не есть, не разговаривать, не
слышать, не видеть.
Просто — перестать быть.
Но трясли его за ногу и за локоть, это Ахмаджан помогал, а девка из
хирургической оказывается давно над ним стояла и звала на перевязку.
И вот Ефрему надо было за чем-то ненужным подниматься. Шести пудам
своего тела надо было передать эту волю — встать: напрячься ногам, рукам,
спине, и из покоя, куда стали погружаться кости, оброщенные мясом, заставить
их сочленения работать, их тяжесть — подняться, составить столб, облачить
его в курточку и понести столб коридорами и лестницей для бесполезного
мучения — для размотки и потом замотки десятков метров бинтов.
Это было всЈ долго, больно и в каком-то сером шумке. Кроме Евгении
Устиновны были ещЈ два хирурга, которые сами операций никогда не делали, и
она им что-то толковала, показывала, и Ефрему говорила, а он ей не отвечал.
Он чувствовал так, что говорить им уже не о чем. Безразличный серый
шумок обволакивал все речи.
Его обмотали белым обручем мощнее прежнего, и так он вернулся в палату.
То, что его обматывало, уже было больше его головы — и только верх
настоящей головы высовывался из обруча.
Тут ему встретился Костоглотов. Он шЈл, достав кисет с махоркой.
— Ну, что решили?
Ефрем подумал: а что, правда, решили? И хотя в перевязочной {146} он
как будто ни во что не вникал, но сейчас понял и ответил ясно:
— Удавись где хочешь, только не в нашем дворе.
Федерау со страхом смотрел на чудовищную шею, которая, может, ждала и
его, и спросил:
— Выписывают?
И только этот вопрос объяснил Ефрему, что нельзя ему опять ложиться в
постель, как он хотел, а надо собираться к выписке.
А потом, когда и наклониться нельзя,— переодеваться в свои обычные
вещи.
А потом через силу передвигать столб тела по улицам города.
И ему нестерпимо представилось, что ещЈ это всЈ он должен напрягаться
делать, неизвестно зачем и для кого.
Костоглотов смотрел на него не с жалостью, нет, а — с солдатским
сочувствием: эта пуля твоя оказалась, а следующая, может, моя. Он не знал
прошлой жизни Ефрема, не дружил с ним и в палате, а прямота его ему
нравилась, и это был далеко не самый плохой человек из встречавшихся Олегу в
жизни.
— Ну, держи, Ефрем! — размахнулся он рукой. Ефрем, приняв пожатие,
оскалился:
— Родится — вертится, растЈт — бесится, помрЈт — туда дорога.
Олег повернулся идти курить, но в дверь вошла лаборантка, разносившая
газеты, и по близости протянула ему. Костоглотов принял, развернул, но
доглядел Русанов и громко, с обидой, выговорил лаборантке, ещЈ не успевшей
ушмыгнуть:
— Послушайте! Послушайте! Но ведь я же ясно просил давать газету
первому мне!
Настоящая боль была в его голосе, но Костоглотов не пожалел его, а
только отгавкнулся:
— А почему это вам первому?
— Ну, как почему? Как почему? — вслух страдал Павел Николаевич,
страдал от неоспоримости, ясной видимости своего права, но невозможности
защитить его словами.
Он испытывал не что иное как ревность, если кто-нибудь другой до него
непосвящЈнными пальцами разворачивал свежую газету. Никто из них тут не мог
бы понять в газете того, что понимал Павел Николаевич. Он понимал газету как
открыто распространяемую, а на самом деле зашифрованную инструкцию, где
нельзя было высказать всего прямо, но где знающему умелому человеку можно
было по разным мелким признакам, по расположению статей, по тому, что не
указано и опущено,— составить верное понятие о новейшем направлении. И
именно поэтому Русанов должен был читать газету первый.
Но высказать-то это здесь было нельзя! И Павел Николаевич только
пожаловался:
— Мне ведь укол сейчас будут делать. Я до укола хочу посмотреть.
— Укол? — Оглоед смягчился.— Се-час…
Он досматривал газету впробежь, материалы сессии и оттеснЈнные {147}
ими другие сообщения. Он и шЈл-то курить. Он уже зашуршал было газетой, чтоб
еЈ отдать — и вдруг заметил что-то, влез в газету — и почти сразу стал
настороженным голосом выговаривать одно и то же длинное слово, будто
протирая его между языком и нЈбом:
— Ин-те-рес-нень-ко… Ин-те-рес-нень-ко…
Четыре глухих бетховенских удара судьбы громыхнули у него над головой
— но никто не слышал в палате, может и не услышит — и что другое он мог
выразить вслух?
— Да что такое? — взволновался Русанов вовсе.— Да дайте же сюда
газету!
Костоглотов не потянулся никому ничего показывать. И Русанову ничего не
ответил. Он соединил газетные листы, ещЈ сложил газету вдвое и вчетверо, как
она была, но со своими шестью страницами она не легла точно в прежние сгибы,
а пузырилась. И сделав шаг к Русанову (а тот к нему), передал газету. И тут
же, не выходя, растянул свой шЈлковый кисет и стал дрожащими руками
сворачивать махорочную газетную цыгарку.
И дрожащими руками разворачивал газету Павел Николаевич. Это
«интересненько» Костоглотова пришлось ему как нож между рЈбрами. Что это
могло быть Оглоеду «интересненько»?
Умело и делово, он быстро проходил глазами по заголовкам, по материалам
сессии и вдруг, и вдруг… Как? Как?..
Совсем не крупно набранный, совсем незначительный для тех, кто не
понимает, со страницы кричал! кричал! небывалый! невозможный указ! — о
полной смене Верховного Суда! Верховного Суда Союза!
Как?! Матулевич, заместитель Ульриха?! Детистов? Павленко? Клопов? И
Клопов!! — сколько стоит Верховный Суд, столько был в нЈм и Клопов! И
Клопова — сняли!.. Да кто же будет беречь кадры?.. Совершенно новые
какие-то имена… Всех, кто вершил правосудие четверть столетия — одним
ударом! — всех!?
Это не могла быть случайность!
Это был шаг истории…
Испарина выступила у Павла Николаевича. Только сегодня к утру он
успокоил себя, что все страхи — пусты, и вот…
— Вам укол.
— Что?? — безумно вскинулся он.
Доктор Гангарт стояла перед ним со шприцем.
— Обнажите руку, Русанов. Вам укол.

———
16

Он полз. Он полз какой-то бетонной трубой — не трубой, а тоннелем, что
ли, где из боков торчала, незаделанная арматура, и за неЈ он цеплялся иногда
и как раз правой стороной шеи, больной. Он полз на груди и больше всего
ощущал тяжесть тела, прижимающего {148} его к земле. Эта тяжесть была
гораздо больше, чем вес его тела, он не привык к такой тяжести, его просто
плющило. Он думал сперва, что это бетон сверху придавливает — нет, это
такое тяжЈлое было его тело. Он ощущал его и тащил его как мешок железного
лома. Он подумал, что с такой тяжестью и на ноги пожалуй не встанет, но
главное бы — выползти из этого прохода, хоть вздохнуть, хоть на свет
посмотреть. А проход не кончался, не кончался, не кончался.
Тут чей-то голос — но без голоса, а передавая одни мысли, скомандовал
ему ползти вбок. Как же я туда поползу, если там стена? — подумал он. Но с
той тяжестью, с какой плющилось его тело, ему была и неотвратимая команда
ползти влево. Он закряхтел и пополз — и правда, так же и полз, как и раньше
прямо. ВсЈ было одинаково тяжело, а ни света, ни конца не проглядывало.
Только он приноровился сюда — тот же внятный голос велел ему заворачивать
вправо, да побыстрей. Он заработал локтями и ступнями, и хотя справа была
непроницаемая стена — а полз, и как будто получалось. ВсЈ время он цеплялся
шеей, а в голову отдавалось. Так тяжело он ещЈ никогда не попадал в жизни, и
обидней всего будет, если он так и умрЈт тут, не доползя.
Но вдруг полегчали его ноги — стали лЈгкие, как будто их воздухом
надули, и стали ноги подниматься, а грудью и головой он был по-прежнему
прижат к земле. Он прислушался — команды ему никакой не было. И тогда он
придумал, что вот так можно и выбраться: пусть ноги поднимутся из трубы, а
он за ними назад поползЈт, и вылезет. И действительно, он стал пятиться и,
выжимаясь на руках,— откуда сила взялась? — стал лезть вслед за ногами
назад, через дыру. Дыра была узкая, но главное — вся кровь прилила в
голову, и он думал, что тут и умрЈт, голова разорвЈтся. Но ещЈ немножко
руками оттолкнулся от стенок — обдирало его со всех сторон — и вылез.
И оказался на трубе, среди какого-то строительства, только безлюдного,
очевидно рабочий день кончился. Вокруг была грязная топкая земля. Он сел на
трубе передохнуть — и увидел, что рядом сидит девушка в рабочей испачканной
одежде, а с головой непокрытой, соломенные волосы распущены, и ни одного
гребня, ни шпильки. Девушка не смотрела на него, просто так сидела, но ждала
от него вопроса, он знал. Он сперва испугался, а потом понял, что она его
боится ещЈ больше. Ему совсем было не до разговоров, но она так ждала
вопроса, что он спросил:
— Девушка, а где твоя мать?
— Не знаю,— ответила девушка, смотрела себе под ноги и ногти кусала.
— Ну, как не знаешь? — он начинал сердиться.— Ты должна знать. И ты
должна откровенно сказать. И написать всЈ, как есть… Что ты молчишь? Я ещЈ
раз спрашиваю — где твоя мать?
— А я у вас хочу спросить,— взглянула девушка. Она взглянула — и
глаза еЈ были водянистые. И его сразу {149} пробрало, и он несколько раз
догадался, но не одно за другим, а сразу все несколько раз. Он догадался,
что это — дочь прессовщицы Груши, посаженной за болтовню против Вождя
Народов. И что эта дочь принесла ему неправильную анкету, скрыла, а он
вызывал еЈ и грозил судить за неправильную анкету, и тогда она отравилась.
Она отравилась, но сейчас-то по волосам и глазам он догадался, что она
утопилась. И ещЈ он догадался, что она догадалась, кто он. И ещЈ догадался,
что если она утопилась, а он сидит с ней рядом — так он тоже умер. И его
всего пробило потом. Он вытер пот, а ей сказал:
— Ну, и жарища! А где б воды выпить, ты не знаешь?
— Вон,— кивнула девушка.
Она показала ему на какое-то корыто или ящик, наполненный застоявшейся
дождевой водой вперемешку с зеленоватой глиной. И тут он ещЈ раз догадался,
что вот этой-то воды она тогда и наглоталась, а теперь хочет, чтоб и он
захлебнулся. Но если так она хочет, значит, он ещЈ жив?
— Вот что,— схитрил он, чтоб от неЈ отделаться.— Ты сходи и позови
мне сюда прораба. И пусть он для меня сапоги захватит, а то как же я пойду?
Девушка кивнула, соскочила с трубы и похлюпала по лужам такой же
простоволосой неряхой, а в комбинезоне и в сапогах, как ходят девушки на
строительствах.
Ему же так пить хотелось, что он решил выпить и из этого корыта. Если
немножко выпить, так ничего. Он слез и с удивлением заметил, что по грязи
ничуть не скользит. Земля под ногами была какая-то неопределЈнная. И всЈ
вокруг было неопределЈнное, не было ничего видно вдаль. Он мог бы так и
идти, но вдруг испугался, что потерял важную бумагу. Проверил карманы — все
сразу карманы, и ещЈ быстрей, чем управлялись руки, понял, что — да,
потерял.
Он испугался сразу, очень испугался, потому что по теперешним временам
таких бумаг людям читать не надо. Могут быть большие для него неприятности.
И сразу он понял, где потерял — когда вылезал из трубы. И он быстро пошЈл
назад. Но не находил этого места. Совсем он не узнавал места. И трубы
никакой не было. Зато ходили туда-сюда рабочие. И это было хуже всего -они
могли найти!
Рабочие были все незнакомые, молодые. Какой-то парень в брезентовой
куртке сварщика, с крылышками на плечах, остановился и смотрел на него.
Зачем он так смотрел? Может, он нашЈл?
— Слушай, парень, у тебя спичек нет? — спросил Русанов.
— Ты ж не куришь,— ответил сварщик. (ВсЈ знают! Откуда знают?)
— Мне для другого спички нужны.
— А для чего для другого? — присматривался сварщик. И действительно,
как глупо он ответил! Это же типичный ответ диверсанта. Могут его задержать
— а тем временем найдЈтся {150} бумага. А спички ему вот для чего — чтобы
сжечь ту бумагу. А парень ближе, ближе к нему подходил — Русанов очень
перепугался, предчувствуя. Парень заглянул глазами в глаза и сказал чЈтко,
раздельно:
— Судя по тому, что Ельчанская как бы завещала мне свою дочь, я
заключаю, что она чувствует себя виноватой и ждЈт ареста. Русанов задрожал в
перезнобе:
— А вы откуда знаете?
(Это он так спросил, а понятно было, что парень только что прочЈл его
бумагу: слово в слово было оттуда!)
Но сварщик ничего не ответил и пошЈл своей дорогой. И Русанов
заметался! Ясно было, что где-то тут близко лежит его заявление, и надо
найти скорей, скорей!
И он кидался между какими-то стенами, заворачивал за углы, сердце
выскакивало вперЈд, а ноги не успевали, ноги совсем медленно двигались,
отчаяние! Но вот уже он увидел бумажку! Он так сразу и подумал, что это она.
Он хотел бежать к ней, но ноги совсем не шли. Тогда он опустился на
четвереньки и, главные толчки давая руками, пошЈл к бумаге. Только бы
кто-нибудь не захватил раньше! Только б не опередили, не выхватили! Ближе,
ближе… И наконец, он схватил бумагу! Она!! Но даже в пальцах уже не было
сил рвать, и он лЈг ничком отдохнуть, а еЈ поджал под себя.
И тут кто-то тронул его за плечо. Он решил не оборачиваться и не
выпускать из-под себя бумаги. Но его трогали мягко, это женская была рука, и
Русанов догадался, что это была сама Ельчанская.
— Друг мой! — мягко спросила она, наверно наклоняясь к самому его
уху.— А, друг мой! Скажите, где моя дочь? Куда вы еЈ дели?
— Она в хорошем месте, Елена ФЈдоровна, не беспокойтесь! — ответил
Русанов, но головы к ней не повернул.
— А в каком месте?
— В детприЈмнике.
— А в каком детприЈмнике? — Она не допрашивала, еЈ голос звучал
печально.
— Вот, не скажу, право.— Уж он искренне хотел ей ответить, но сам не
знал: не он сдавал, а из того места могли переслать.
— А — под моей фамилией? — почти нежно звучали еЈ вопросы за плечом.
— Нет,— посочувствовал Русанов.— Такой уж порядок: фамилию меняют. Я
не при чЈм, такой порядок.
Он лежал и вспоминал, что Ельчанских обоих он почти даже любил. Он
никакого не имел против них зла. И если пришлось написать на старика, то
лишь потому, что просил Чухненко, которому Ельчанский мешал работать. И
после посадки мужа, Русанов искренне заботился о жене и дочери, и тогда,
ожидая ареста, она поручила ему дочь. Но как вышло, что он и на неЈ
написал,— он не мог вспомнить. {151}
Теперь он обернулся с земли посмотреть на неЈ, но еЈ не было, совсем не
было (да ведь она же и умерла, как она могла быть?), а вместо этого сильно
кольнуло в шее, в правой стороне. И он выровнял голову и продолжал лежать.
Ему надо было отдохнуть — он так устал, как никогда не уставал! ВсЈ тело
ему ломало.
Это был какой-то шахтный проход, где он лежал, штольня, но глаза его
привыкли к темноте, и он заметил рядом с собой, на земле, засыпанной мелким
антрацитом, телефонный аппарат. Вот это его очень удивило — откуда здесь
мог взяться городской аппарат? и неужели он подключЈн? Тогда можно
позвонить, чтобы принесли ему попить. И вообще бы взяли его в больницу.
Он снял трубку, но вместо гудка услышал бодрый деловой голос:
— Товарищ Русанов?
— Да, да,— живо подобрался Русанов (как-то сразу чувствовалось, что
этот голос — сверху, а не снизу).
— Зайдите в Верховный Суд.
— В Верховный Суд? Есть! Сейчас! Хорошо! — И уже клал трубку, но
опомнился: — Да, простите, а какой Верховный Суд — старый или новый?
— Новый,— ответили ему холодно.— Поторопитесь.— И положили трубку.
И он всЈ вспомнил о смене Суда! — и проклял себя, что сам первый взял
трубку. Матулевича не было… Клопова не было… Да, и Берии ж не было! —
ну, времена!
Однако, надо было идти. Сам бы он не имел сил встать, но потому что
вызывали — надо было подняться. Он напрягался четырьмя конечностями,
привставал и падал, как телЈнок, ещЈ не научившийся ходить. Правда, ему не
назначили точного времени, но сказали: «Поторопитесь!» Наконец, держась за
стенку, он встал на ноги. И так побрЈл на расслабленных, неуверенных ногах,
всЈ время держась за стенку. Почему-то и шея болела справа.
Он шЈл и думал: неужели его будут судить? Неужели возможна такая
жестокость: по прошествии стольких лет его судить? Ах, эта смена Суда! Ах,
не к добру!
Ну что ж, при всЈм его уважении к Высшей Судебной Инстанции ему ничего
не остаЈтся, как защищаться и там. Он осмелится защищаться!
Вот что он им скажет: не я осуждал! и следствия вЈл тоже не я! Я только
сигнализировал с подозрениях. Если в коммунальной уборной я нахожу клочок
газеты с разорванным портретом Вождя — моя обязанность этот клочок принести
и сигнализировать. А следствие на то и поставлено, чтобы проверить! Может
быть это случайность, может быть это не так. Следствие для того и
поставлено, чтобы выяснить истину! А я только исполнял простой гражданский
долг.
Вот что он им скажет: все эти годы важно было оздоровить общество!
морально оздоровить! А это невозможно без чистки {152} общества. А чистка
невозможна без тех, кто не брезгует совком. Чем больше в нЈм разворачивались
аргументы, тем больше он накалялся, как он им сейчас выскажет. Он даже хотел
теперь скорей дойти, чтоб его скорей вызвали, и он им просто выкрикнет:
— Не я один это делал! Почему вы судите именно меня? А к т о этого не
делал? А как бы он на посту удержался, если бы не п о м о г а л?! Гузун? Так
и сам сел!
Он напрягся, будто уже кричал — но заметил, что не кричит совсем, а
только надулось горло. И болело.
Он шЈл уже будто не по штольне, а просто по коридору, а сзади его
окликнули:
— Пашка! Ты что — больной? Чего это еле тащишься? Он подбодрился и,
кажется, пошЈл как здоровый. Обернулся, кто ж его окликал — это был
Звейнек, в юнгштурме, с портупеей.
— А ты куда, Ян? — спросил Павел и удивился, почему тот такой
молодой. То есть, он и был молодой, но сколько ж с тех пор прошло?
— Как куда? Куда и ты, на комиссию.
На какую ж комиссию? — стал соображать Павел. Ведь он был вызван в
какое-то другое место, но уже не мог вспомнить — в какое.
И он подтянулся к шагу Звейнека и пошЈл с ним бодро, быстро, молодо. И
почувствовал, что ему ещЈ нет двадцати, что он холостой парень.
Они стали проходить большое служебное помещение, где за многими
канцелярскими столами сидела интеллигенция — старые бухгалтеры с бородами,
как у попов, и с галстуками; инженеры с молоточками в петлицах; пожилые
дамы, как барыни; и машинистки молоденькие накрашенные в юбках выше колен.
Как только они со Звейнеком вошли, чЈтко выстукивая в четыре сапога, так все
эти человек тридцать обернулись к ним, некоторые привставали, другие
кланялись сидя,— и все вращали головами за ними, пока они шли, и на лицах у
всех был испуг, а Павлу с Яном это льстило.
Они зашли в следующую комнату и здоровались с другими членами комиссии
и рассаживались за столом, папки на красную скатерть.
— Ну, запускайте! — распорядился Венька, председатель. Запустили.
Первая вошла тЈтя Груша из прессового цеха.
— ТЈтя Груша, а ты чего? — удивился Венька.— Ведь мы — аппарат
чистим, а ты чего? Ты в аппарат, что ли, пролезла? И все рассмеялись.
— Да нет, видишь,— не робела тЈтя Груша.— У меня дочка подрастает,
надо бы дочку в садик устроить, а?
— Хорошо, тЈтя Груша! — крикнул Павел.— Пиши заявление, устроим.
Дочку — устроим! А сейчас не мешай, мы интеллигенцию чистить будем!
И потянулся налить себе воды из графина — но графин оказался пустой.
Тогда он кивнул соседу, чтобы передали ему графин с того конца стола.
Передали, но и он был пустой. . {153}
А пить хотелось так, что всЈ горло жгло.
— Пить! — попросил он.— Пить!
— Сейчас,— сказала доктор Гангарт,— сейчас принесут воды. Русанов
открыл глаза. Она сидела около него на постели.
— У меня в тумбочке — компот,— слабо произнЈс Павел Николаевич. Его
знобило, ломало, а в голове стукало тяжело.
— Ну, компота вам нальЈм,— улыбнулась Гангарт тоненькими губами. Она
сама открыла тумбочку, доставая бутылку компота и стакан.
В окнах угадывался вечерний солнечный свет.
Павел Николаевич покосился, как Гангарт наливает ему компот. Чтоб
чего-нибудь не подсыпала.
Кисло-сладкий компот был пронизывающе приятный. Павел Николаевич с
подушки из рук Гангарт выцедил весь стакан.
— Сегодня плохо мне было,— пожаловался он.
— Нет, вы ничего перенесли,— не согласилась Гангарт.— Просто сегодня
мы увеличили вам дозу. Новое подозрение кольнуло Русанова.
— И что, каждый раз будете увеличивать?
— Теперь всЈ время будет такая. Вы привыкнете, вам будет легче.
А опухоль-жаба сидела под челюстью, как и сидела.
— А Верховный…? — начал он и подрезался. Он уже путал, о чЈм в
бреду, о чЈм наяву.

———
17

Вера Корнильевна беспокоилась, как Русанов перенесЈт полную дозу, за
день наведывалась несколько раз и задержалась после конца работы. Она могла
бы так часто не приходить, если бы дежурила Олимпиада Владиславовна, как
было по графику, но ее таки взяли на курсы профказначеев, вместо неЈ сегодня
днЈм дежурил Тургун, а он был слишком беспечен.
Русанов перенЈс укол тяжеловато, однако в допустимых пределах. Вслед за
уколом он получил снотворное и не просыпался, но беспокойно ворочался,
дЈргался, стонал. Всякий раз Вера Корнильевна оставалась понаблюдать за ним
и слушала его пульс. Он корчился и снова вытягивал ноги. Лицо его
покраснело, взмокло. Без очков да ещЈ на подушке голова его не имела
начальственного вида. Редкие белые волосики, уцелевшие от облысения, были
разлизаны по темени.
Но столько раз ходя в палату, Вера Корнильевна заодно делала и другие
дела. Выписывался Поддуев, который считался старостой палаты, и хотя
должность эта существовала ни для чего, однако полагалась. И от койки
Русанова перейдя по соседству к следующей, Вера Корнильевна объявила:
— Костоглотов. С сегодняшнего дня вы назначаетесь старостой палаты.
{154}
Костоглотов лежал поверх одеяла одетый и читал газету (уж второй раз
Гангарт приходила, а он всЈ читал газету). Всегда ожидая от него
какого-нибудь выпада, Гангарт сопроводила свою фразу лЈгкой улыбкой, как бы
объясняя, что и сама понимает, что всЈ это ни к чему. Костоглотов поднял от
газеты весЈлое лицо и, не зная, как лучше выразить уважение к врачу,
подтянул к себе слишком вытянутые по кровати длинные ноги. Вид его был очень
благожелательный, а сказал он:
— Вера Корнильевна! Вы хотите нанести мне непоправимый моральный урон.
Никакой администратор не свободен от ошибок, а иногда и впадает в соблазн
власти. Поэтому я после многолетних размышлений дал себе обет никогда больше
не занимать административных должностей.
— А вы занимали? И высокие? — Она входила в забаву разговора с ним.
— Самая высокая была — помкомвзвода. Но фактически даже ещЈ выше.
Моего командира взвода за полную тупость и неспособность отправили на курсы
усовершенствования, откуда он должен был выйти не ниже, как командиром
батареи — но уже не к нам в дивизион. А другого офицера, которого вместо
него прислали, сразу пристегнули к политотделу сверх штата. Комдив мой не
возражал, потому что я приличный был топограф, и ребята меня слушались. И
так я в звании старшего сержанта два года был и. о. комвзвода — от Ельца до
Франкфурта-на-Одере. И кстати, это были лучшие годы всей моей жизни, как ни
смешно.
ВсЈ-таки и с поджатыми ногами получалось невежливо, он спустил их на
пол.
— Ну, вот видите,— улыбка расположения не сходила с лица Гангарт и
когда она слушала его и когда сама говорила.— Зачем же вы отказываетесь?
Вам опять будет хорошо.
— Славненькая логика! — мне хорошо! А демократия? Вы же попираете
принципы демократии: палата меня не выбирала, избиратели не знают даже моей
биографии… Кстати, и вы не знаете…
— Ну что ж, расскажите.
Она вообще негромко говорила, и он снизил голос для неЈ одной. Русанов
спал, Зацырко читал, койка Поддуева была уже пуста,— их почти и не слышали.
— Это очень долго. И потом я смущЈн, что я сижу, а вы стоите. Так не
разговаривают с женщинами. Но если я, как солдат, стану сейчас в проходе,
будет ещЈ глупей. Вы присядьте на мою койку, пожалуйста.
— Вообще-то мне идти надо,— — сказала она. И села на краешек.
— Видите, Вера Корнильевна, за приверженность демократии я больше
всего в жизни пострадал. Я пытался насаждать демократию в армии — то есть,
много рассуждал. За это меня в 39-м не послали в училище, оставили рядовым.
А в 40-м уже доехал до училища, так сдерзил начальству там, и оттуда
отчислили. И только в 41-м кой-как кончил курсы младших командиров на
Дальнем Востоке. Честно говоря, очень досадно было мне, что я не офицер,
{155} все мои друзья пошли в офицеры. В молодости это как-то переживаешь. Но
справедливость я ценил выше.
— У меня один близкий человек,— сказала Гангарт, глядя в одеяло,—
тоже имел такую судьбу: очень развитой — и рядовой.— Полпаузы, миг
молчания, пролетел меж их головами, и она подняла глаза.— Но вы и сегодня
таким остались.
— То есть: рядовым или развитым?
— Дерзким. Как, например, вы всегда разговариваете с врачами? Со мной
особенно.
Она строго это спросила, но странная была у неЈ строгость, вся
пропитанная мелодичностью, как все слова и движения Веры Гангарт.
— Я — с вами? Я с вами разговариваю исключительно почтительно. Это у
меня высшая форма разговора, вы ещЈ не знаете. А если вы имеете в виду
первый день, так вы не представляете, в каких же я был клещах. Еле-еле меня,
умирающего, выпустили из области. Приехал сюда — тут вместо зимы
дождь-проливняк, а у меня — валенки под мышкой, у нас же там морозяра.
Шинель намокла, хоть отжимай. Валенки сдал в камеру хранения, сел в трамвай
ехать в старый город, там у меня ещЈ с фронта адрес моего солдата. А уже
темно, весь трамвай отговаривает: не идите, зарежут! После амнистии 53-го
года, когда всю шпану выпустили, никак еЈ опять не выловят. А я ещЈ не был
уверен, тут ли мой солдат, и улица такая, что никто еЈ не знает. ПошЈл по
гостиницам. Такие красивые вестибюли в гостиницах, просто стыдно моими
ногами входить, и кое-где даже места были, но вместо паспорта протяну своЈ
ссыльное удостоверение — «нельзя!», «нельзя!» Ну, что делать? Умирать я был
готов, но почему же под забором? Иду прямо в милицию: «Слушайте, я — ваш.
Устраивайте меня ночевать.» Перемялись, говорят: «Идите в чайхану и ночуйте,
мы там документов не проверяем.» Но не нашЈл я чайханы, поехал опять на
вокзал. Спать нельзя, милиционер ходит-гоняет. Утром — к вам в амбулаторию.
Очередь. Посмотрели — сейчас же ложиться. Теперь двумя трамваями через весь
город — в комендатуру. Так рабочий день по всему Советскому Союзу — а
комендант ушЈл и наплевать. И никакой запиской он ссыльных не удостаивает:
может придЈт, может нет. Тут я сообразил: если я ему удостоверение отдам —
мне, пожалуй, валенок на вокзале не выдадут. Значит, двумя трамваями опять
на вокзал. Каждая поездка — полтора часа.
— Что-то я у вас валенок не помню. Разве были?
— Не помните, потому что я тут же, на вокзале, эти валенки продал
какому-то дядьке. Рассчитал, что эту зиму долежу в клинике, а до следующей
не доживу. Теперь опять в комендатуру! — на одних трамваях червонец
проездил. Там ещЈ километр грязюкой переться, а ведь у меня боли, я еле иду.
И всюду мешок свой тащу. Слава тебе, пришЈл комендант. Отдаю ему в залог
разрешение моей областной комендатуры, показываю направление вашей
амбулатории, отмечает: можно лечь. Теперь еду… не к {156} вам ещЈ, в
центр. По афишам вижу, что идЈт «Спящая красавица».
— Ах вот как! Так вы ещЈ — по балетам? Ну, знала б-не положила б!
Не-ет!
— Вера Корнильевна, это — чудо! Перед смертью последний раз
посмотреть балет! Да и без смерти я его в своей вечной ссылке никогда не
увижу. Так нет же, чЈрт! — заменЈн спектакль! Вместо «Спящей красавицы»
пойдЈт «Агу-Балы».
Беззвучно смеясь, Гангарт качала головой. Вся эта затея умирающего с
балетом ей, конечно, нравилась, очень нравилась.
— Что делать? В консерватории — фортепьянный концерт аспирантки. Но
— далеко от вокзала, и угла лавки не захвачу. А дождь всЈ лупит, всЈ лупит!
Один выход: ехать сдаваться к вам. Приезжаю — «мест нет, придЈтся несколько
дней подождать». А больные говорят: тут и по неделе ждут. Где ждать? Что мне
оставалось? Без лагерной хватки пропадЈшь. А тут вы ещЈ бумажку у меня из
рук уносите?.. Как же я должен был с вами разговаривать?
Теперь весело вспоминалось, обоим было смешно.
Он это всЈ рассказывал без усилия мысли, а думал вот о чЈм: если
мединститут она кончила в 46-м году, то ей сейчас не меньше тридцати одного
года, она ему почти ровесница. Почему же Вера Корнильевна кажется ему моложе
двадцатитрЈхлетней Зои? Не по лицу, а по повадке: по несмелости, по
застыдчивости. В таких случаях бывает можно предположить, что она…
Внимательный взгляд умеет выделить таких женщин по мелочам поведения. Но
Гангарт — замужем. Так почему же..?
А она смотрела на него и удивлялась, почему он вначале показался ей
таким недоброжелательным и грубым. У него, правда, тЈмный взгляд и жЈсткие
складки, но он умеет смотреть и говорить очень дружественно и весело, вот
как сейчас. Вернее, у него всегда наготове и та, и другая манера, и не
знаешь, какую ждать.
— О балеринах и о валенках я теперь всЈ усвоила,— улыбалась она.— Но
— сапоги? Вы знаете, что ваши сапоги — это небывалое нарушение нашего
режима?
И она сузила глаза.
— Опять режим,— скривился Костоглотов, и шрам его скривился.— Но
ведь прогулка даже в тюрьме положена. Я без прогулки не могу, я тогда не
вылечусь. Вы ж не хотите лишить меня свежего воздуха?
Да, Гангарт видела, как подолгу он гулял сторонними одинокими аллейками
медгородка: у кастелянши выпросил женский халат, которых мужчинам не давали,
не хватало; морщь халата сгонял под армейским поясом с живота на бока, а
полы халата всЈ равно раздЈргивались. В сапогах, без шапки, с косматой
чЈрной головой он гулял крупными твЈрдыми шагами, глядя в камни под собой, а
дойдя до намеченного рубежа, на нЈм поворачивался. И всегда он держал руки
сложенными за спиной. И всегда один, ни с кем. {157}
— Вот на днях ожидается обход Низамутдина Бахрамовича и знаете, что
будет, если он увидит ваши сапоги? Мне будет выговор в приказе.
Опять она не требовала, а просила, даже как бы жаловалась ему. Она сама
удивлялась тому тону даже не равенства, а немного и подчинения, который
установился между ними и которого у неЈ с больными вообще никогда не бывало.
Костоглотов, убеждая, тронул своей лапой еЈ руку:
— Вера Корнильевна! Стопроцентная гарантия, что он у меня их не
найдЈт. И даже в вестибюле никогда в них не встретит.
— А на аллейке?
— А там он не узнает, что я — из его корпуса! Даже вот хотите,
давайте для смеху напишем анонимный донос на меня, что у меня сапоги, и он с
двумя санитарками придЈт здесь шарить — и никогда не найдут.
— А разве это хорошо — писать доносы? — Она опять сузила глаза.
ЕщЈ вот: зачем она губы красила? Это было грубовато для неЈ, это
нарушало еЈ тонкость. Он вздохнул:
— Да ведь пишут. Вера Корнильевна, как пишут! И получается. Римляне
говорили: testis unus — testis nullus, один свидетель — никакой не
свидетель. А в двадцатом веке и один — лишний стал, и одного-то не надо.
Она увела глаза. Об этом трудно ведь было говорить.
— И куда ж вы их тогда спрячете?
— Сапоги? Да десятки способов, сколько будет времени. Может быть, в
холодную печку кину, может быть, на верЈвочке за окно подвешу. Не
беспокойтесь!
Нельзя было не засмеяться и не поверить, что он действительно
вывернется.
— Но как вы умудрились не сдать их в первый день?
— Ну, это уж совсем просто. В той конуре, где переодевался, поставил
за створку двери. Санитарка всЈ остальное сгребла в мешок с биркой и унесла
на центральный склад. Я из бани вышел, в газетку их обернул и понЈс.
Разговаривали уже о какой-то ерунде. ШЈл рабочий день, и почему она тут
сидела? Русанов беспокойно спал, потный, но спал, и рвоты не было. Гангарт
ещЈ раз подержала его пульс и уж было пошла, но тут же вспомнила, опять
обернулась к Костоглотову:
— Да, вы дополнительного ещЈ не получаете?
— Никак нет,— навострился Костоглотов.
— Значит, с завтрашнего дня. В день два яйца, два стакана молока и
пятьдесят грамм масла.
— Что-что? Могу ли я верить своим ушам? Да ведь меня никогда в жизни
так не кормили!.. Впрочем, знаете, это справедливо. Ведь я за эту болезнь
даже по бюллетеню не получу.
— Как это?
— Очень просто. Оказывается, я в профсоюзе ещЈ не состою шести
месяцев. И мне ничего не положено. {158}
— Ай-я-яй! Как же это получилось?
— Да отвык я просто от этой жизни. Приехал в ссылку — как я должен
был догадаться, что надо скорей вступать в профсоюз?
С одной стороны такой ловкий, а с другой — такой неприспособленный.
Этого дополнительного именно Гангарт ему добивалась, очень настойчиво, было
не так легко… Но надо идти, идти, так можно проговорить целый день.
Она подходила уже к двери, когда он с насмешкой крикнул:
— Подождите, да вы меня не как старосту подкупаете? Теперь я буду
мучиться, что впал в коррупцию с первого дня!..
Гангарт ушла.
Но после обеда больных ей было неизбежно снова навещать Русанова. К
этому времени она узнала, что ожидаемый обход главного врача будет именно
завтра. Так появилось и новое дело в палатах — идти проверять тумбочки,
потому что Низамутдин Бахрамович ревнивее всего следил, чтобы в тумбочках не
было крошек, лишних продуктов, а в идеале и ничего, кроме казЈнного хлеба и
сахара. И ещЈ он проверял чистоту, да с такой находчивостью, что и женщина
бы не догадалась.
Поднявшись на второй этаж, Вера Корнильевна запрокинула голову и зорко
смотрела по самым верхним местам их высоких помещений. И в углу над
Сибгатовым ей повиделась паутина (стало больше света, на улице проглянуло
солнце). Гангарт подозвала санитарку — это была Елизавета Анатольевна,
почему-то именно на неЈ выпадали все авралы, объяснила, как надо сейчас всЈ
мыть к завтрашнему дню, и показала на паутину.
Елизавета Анатольевна достала из халата очки, надела их, сказала:
— Представьте, вы совершенно правы. Какой ужас! — Сняла очки и пошла
за лестницей и щЈткой. Убирала она всегда без очков.
Дальше Гангарт вошла в мужскую палату. Русанов был в том же положении,
распаренный, но пульс снизился, а Костоглотов как раз надел сапоги и халат и
собирался гулять. Вера Корнильевна объявила всей палате о завтрашнем важном
обходе и просила самим просмотреть тумбочки прежде, чем она их тоже
проверит.
— А вот мы начнЈм со старосты,— сказала.
Начинать можно было и не со старосты, она не знала, почему опять пошла
именно в этот угол.
Вся Вера Корнильевна была — два треугольника, поставленных вершина на
вершину: снизу треугольник пошире, а сверху узкий. Перехват еЈ стана был до
того узенький, что просто руки тянулись наложить пальцы и подкинуть еЈ. Но
ничего подобного Костоглотов не сделал, а охотно растворил перед ней свою
тумбочку:
— Пожалуйста.
— Ну-ка, разрешите, разрешите,— добиралась она. Он посторонялся.
{159}
Она села на его кровать у самой тумбочки и стала проверять.
Она сидела, а он стоял над ней сзади и хорошо видел теперь еЈ шею —
беззащитные тонкие линии, и волосы средней темности, положенные просто в
узелок на затылке без всякой претензии на моду.
Нет, надо было как-то освобождаться от этого наплыва. Невозможно, чтобы
каждая милая женщина вызывала полное замутнение головы. Вот посидела с ним,
поболтала, ушла — а он все эти часы думал о ней. А ей что? — она придЈт
вечером домой, еЈ обнимет муж.
Надо было освобождаться! — но невозможно было и освободиться иначе,
как через женщину же.
И он стоял и смотрел ей в затылок, в затылок. Сзади воротник халата
поднялся колпачком, и открылась кругленькая косточка — самая верхняя
косточка спины. Пальцем бы еЈ обвести.
— Тумбочка, конечно, из самых безобразных в клинике,— комментировала
тем временем Гангарт.— Крошки, промасленная бумага, тут же и махорка, и
книга, и перчатки. Как вам не стыдно? Это вы всЈ-всЈ сегодня уберЈте.
А он смотрел ей в шею и молчал.
Она вытянула верхний выдвижной ящичек и тут, между мелочью, заметила
небольшой флакон с бурой жидкостью, миллилитров на сорок. Флакон был туго
заткнут, при нЈм была пластмассовая рюмочка, как в дорожных наборах, и
пипетка.
— А это что? Лекарство? Костоглотов чуть свистнул.
— Так, пустяки.
— Что за лекарство? Мы вам такого не давали.
— Ну что ж, я не могу иметь своего?
— Пока вы лежите в нашей клинике и без нашего ведома — конечно нет!
— Ну, мне неудобно вам сказать… От мозолей.
Однако, она вертела в пальцах безымянный ненадписанный флакон, пытаясь
его открыть, чтобы понюхать,— и Костоглотов вмешался. Обе жЈсткие горсти
сразу он наложил на еЈ руки и отвЈл ту, которая хотела вытянуть пробку.
Вечное это сочетание рук, неизбежное продолжение разговора…
— Осторожно,— очень тихо предупредил он.— Это нужно умеючи. Нельзя
пролить на пальцы. И нюхать нельзя. И мягко отобрал флакон. В конце концов
это выходило за границы всяких шуток!
— Что это? — нахмурилась Гангарт.— Сильное вещество?
Костоглотов опустился, сел рядом с ней и сказал деловито, совсем тихо:
— Очень. Это — иссык-кульский корень. Его нельзя нюхать — ни в
настойке, ни в сухом виде. Поэтому он так и заткнут. Если корень
перекладывать руками, а потом рук не помыть и забывши лизнуть — можно
умереть. {160}
Вера Корнильевна была испугана:
— И зачем он вам?
— Вот беда,— ворчал Костоглотов,— откопали вы на мою голову. Надо
было мне его спрятать… Затем, что я им лечился и сейчас подлечиваюсь.
— Только для этого? — испытывала она его глазами. Сейчас она ничуть
их не сужала, сейчас она была врач и врач.
Она-то смотрела как врач, но глаза-то были светло-кофейные.
— Только,— честно сказал он.
— Или это вы… про запас? — всЈ ещЈ не верила.
— Ну, если хотите, когда я ехал сюда — такая мысль у меня была. Чтоб
лишнего не мучиться… Но боли прошли — это отпало. А лечиться я им
продолжал.
— Тайком? Когда никто не видит?
— А что человеку делать, если не дают вольно жить? Если везде режим?
— И по скольку капали?
— По ступенчатой схеме. От одной капли до десяти, от десяти до одной и
десять дней перерыв. Сейчас как раз перерыв. А честно говоря, я не уверен,
что боли упали у меня от одного рентгена. Может, и от корня тоже.
Они оба говорили приглушЈнно.
— Это на чЈм настойка?
— На водке.
— Вы сами делали?
— У-гм.
— И какая ж концентрация?
— Да какая… Дал мне охапку, говорит: вот это — на три поллитра. Я и
разделил.
— Но весит-то сколько?
— А он не взвешивал. Он так, на глазок принЈс.
— На глазок? Такой ядище! Это — аконитум! Подумайте сами!
— А что мне думать? — начал сердиться Костоглотов.— Вы бы
попробовали умирать одна во всей вселенной, да когда комендатура вас за
черту посЈлка не выпускает, вот тогда б и думали — аконитум! да сколько
весит! Мне эта пригоршня корня, знаете, сколько могла потянуть? Двадцать лет
каторжных работ! За самовольную отлучку с места ссылки. А я поехал. За
полтораста километров. В горы. ЖивЈт такой старик, Кременцов, борода
академика Павлова. Из поселенцев начала века. Чистый знахарь! — сам корешок
собирает, сам дозы назначает. В собственной деревне над ним смеются, в своЈм
ведь отечестве нет пророка. А из Москвы и Ленинграда приезжают.
Корреспондент «Правды» приезжал. Говорят, убедился. А сейчас слухи, что
старика посадили. Потому что дураки какие-то развели на поллитре и открыто в
кухне держали, а позвали на ноябрьские гостей, тем водки не хватило, они без
хозяев и выпили. Трое насмерть. А ещЈ в одном доме дети отравились. А старик
при чЈм? Он предупреждал… {161}
Но, заметив, что уже говорит против себя, Костоглотов замолк. Гангарт
волновалась:
— Так вот именно! Содержание сильнодействующих веществ в общих палатах
— запрещено! Это исключается — абсолютно! Возможен несчастный случай.
Дайте-ка сюда флакончик!
— Нет,— уверенно отказался он.
— Дайте! — она соединила брови и протянула руку к его сжатой руке.
Крепкие, большие, много работавшие пальцы Костоглотова закрылись так,
что и пузырька в них видно не было.
Он улыбнулся:
— Так у вас не выйдет. Она расслабила брови:
— В конце концов я знаю, когда вы гуляете, и могу взять флакончик без
вас.
— Хорошо, что предупредили, теперь запрячу.
— На верЈвочке за окно? Что ж мне остаЈтся, пойти и заявить?
— Не верю. Вы же сами сегодня осудили доносы!
— Но вы мне не оставляете никакого средства!
— И значит нужно доносить? Недостойно. Вы боитесь, что настойку выпьет
вот товарищ Русанов? Я не допущу. Заверну и упакую. Но я буду уезжать от вас
— ведь я опять начну корнем лечиться, а как же! А вы в него не верите?
— Совершенно! Это тЈмные суеверия и игра со смертью. Я верю только в
научные схемы, испытанные на практике. Так меня учили. И так думают все
онкологи. Дайте сюда флакон. Она всЈ-таки пробовала разжать его верхний
палец. Он смотрел в еЈ рассерженные светло-кофейные глаза, и не только не
хотелось ему упорствовать или спорить с ней, а с удовольствием он отдал бы
ей этот пузырЈк, и всю даже тумбочку. Но поступиться убеждениями ему было
трудно.
— Э-эх, святая наука! — вздохнул он.— Если б это было всЈ так
безусловно, не опровергало само себя каждые десять лет. А во что должен
верить я? В ваши уколы? Вот зачем мне новые уколы ещЈ назначили? Что это за
уколы?
— Очень нужные! Очень важные для вашей жизни! Вам надо ж и з н ь
спасти! — она выговорила это ему особенно настойчиво, и светлая вера была в
еЈ глазах.— Не думайте, что вы выздоровели!
— Ну, а точней? В чЈм их действие?
— А зачем вам точней! Они вылечивают. Они не дают возникать
метастазам. Точней вы не поймЈте… Хорошо, тогда отдайте мне флакон, а я
даю вам честное слово, что верну его, когда будете уезжать!
Они смотрели друг на друга.
Он прекомично выглядел — уже одетый для прогулки в бабий халат и
перепоясанный ремнЈм со звездой.
Но до чего ж она настаивала! Шут с ним, с флаконом, не жалко и отдать,
дома у него ещЈ вдесятеро этого аконитума. {162}
Беда в другом: вот милая женщина со светло-кофейными глазами. Такое
светящееся лицо. С ней так приятно разговаривать. Но ведь никогда невозможно
будет еЈ поцеловать. И когда он вернЈтся в свою глушь, ему даже поверить
будет нельзя, что он сидел рядом вплоть вот с такой светящейся женщиной, и
она хотела его, Костоглотова, спасти во что бы то ни стало! Но именно спасти
его она и не может.
— Вам тоже я опасаюсь отдать,— пошутил он.— У вас кто-нибудь дома
выпьет.
(Кто! Кто выпьет дома?! Она жила одна. Но сказать это сейчас было
неуместно, неприлично.)
— Хорошо, давайте вничью. Давайте просто выльем. Он рассмеялся. Ему
жаль стало, что он так мало может для неЈ сделать.
— Ладно. Иду во двор и выливаю. А всЈ-таки, губы она красила зря.
— Нет уж, теперь я вам не верю. Теперь я должна сама присутствовать.
— Но вот идея! Зачем выливать? Лучше я отдам хорошему человеку,
которого вы всЈ равно не спасЈте. А вдруг ему поможет?
— Кому это?
Костоглотов показал кивком на койку Вадима Зацырко и ещЈ снизил голос:
— Ведь меланобластома?
— Вот теперь я окончательно убедилась, что надо выливать. Вы тут
кого-нибудь мне отравите обязательно! Да как у вас духу хватит дать
тяжелобольному яд? А если он отравится? Вас не будет мучить совесть?
Она избегала как-нибудь его называть. За весь долгий разговор она не
назвала его никак ни разу.
— Такой не отравится. Это стойкий парень.
— Нет-нет-нет! ПойдЈмте выливать!
— Просто я в ужасно хорошем настроении сегодня. ПойдЈмте, ладно.
И они пошли между коек и потом на лестницу.
— А вам не будет холодно?
— Нет, у меня кофточка поддета.
Вот, она сказала — «кофточка поддета». Зачем она так сказала? Теперь
хотелось посмотреть — какая кофточка, какого цвета. Но и этого он не увидит
никогда.
Они вышли на крыльцо. День разгулялся, совсем был весенний, приезжему
не поверить, что только седьмое февраля. Светило солнце. Высоковетвенные
тополя и низкий кустарник изгородей — всЈ ещЈ было голо, но и редкие уже
были клочки снега в тени. Между деревьями лежала бурая и серая прилегшая
прошлогодняя трава. Аллеи, плиты, камни, асфальт были влажны, ещЈ не
высохли. По скверу шло обычное оживлЈнное движение — навстречу, в обгон,
вперекрест по диагоналям. Шли врачи, сестры, санитарки, обслуга,
амбулаторные больные и родственники клинических. {163}
В двух местах кто-то даже присел на скамьи. Там и здесь, в разных
корпусах, уже были открыты первые окна. Перед самым крыльцом тоже было
странно выливать.
— Ну, вон туда пойдЈмте! — показал он на проход между раковым
корпусом и ухогорлоносовым. Это было одно из его прогулочных мест.
Они пошли рядом плитчатой дорожкой. Врачебная шапочка Гангарт, сшитая
по фасону пилотки, приходилась Костоглотову как раз по плечо.
Он покосился. Она шла вполне серьЈзно, как бы делать важное дело. Ему
стало смешно.
— Скажите, как вас в школе звали? — вдруг спросил он. Она быстро
взглянула на него.
— Какое это имеет значение?
— Да никакого, конечно, а просто интересно.
Несколько шагов она прошла молча, чуть пристукивая по плитам. ЕЈ
газельи тонкие ноги он заметил ещЈ в первый раз, когда лежал умирающий на
полу, а она подошла.
— Вега,— сказала она.
(То есть, и это была неправда. Неполная правда. ЕЈ так в школе звали,
но один только человек. Тот самый развитой рядовой, который с войны не
вернулся. Толчком, не зная почему, она вдруг доверила это имя другому.)
Они вышли из тени в проход между корпусами — и солнце ударило в них, и
здесь тянул ветерок.
— Вега? В честь звезды? Но Вега — ослепительно белая. Они
остановились.
— А я — не ослепительная,— кивнула она.— Но я — ВЕ-ра ГА-нгарт.
Вот и всЈ.
В первый раз не она перед ним растерялась, а он перед ней.
— Я хотел сказать… — оправдывался он.
— ВсЈ понятно. Выливайте! — приказала она.
И не давала себе улыбнуться.
Костоглотов расшатал плотно загнанную пробку, осторожно вытянул еЈ,
потом наклонился (это очень смешно было в его халате-юбке сверх сапог) и
отвалил небольшой камешек из тех, что остались тут от прежнего мощения.
— Смотрите! А то скажете — я в карман перелил! — объявил он с
корточек у еЈ ног.
ЕЈ ноги, ноги еЈ газельи, он заметил ещЈ в первый раз, в первый раз.
В сырую ямку на тЈмную землю он вылил эту мутно-бурую чью-то смерть.
Или мутно-бурое чьЈ-то выздоровление.
— Можно закладывать? — спросил он. Она смотрела сверху и улыбалась.
Было мальчишеское в этом выливании и закладывании камнем. Мальчишеское,
но и похожее на клятву. На тайну.
— Ну, похвалите же меня,— поднялся он с корточек.
— Хвалю,— улыбнулась она. Но печально. — Гуляйте. {164}
И пошла в корпус.
Он смотрел ей в белую спину. В два треугольника, верхний и нижний.
До чего же его стало волновать всякое женское внимание! За каждым
словом он понимал больше, чем было. И после каждого поступка он ждал
следующего.
Ве-Га. Вера Гангарт. Что-то тут не сошлось, но он сейчас не мог понять.
Он смотрел ей в спину.
— Вега! Ве-га! — вполголоса проговорил он, стараясь внушить издали.
— Вернись, слышишь? Вернись! Ну, обернись!
Но не внушилось. Она не обернулась.

———
18

Как велосипед, как колесо, раз покатившись, устойчивы только в
движении, а без движения валятся, так и игра между женщиной и мужчиной, раз
начавшись, способна существовать только в развитии. Если же сегодня
нисколько не сдвинулось от вчера, игры уже нет.
Еле дождался Олег вечера вторника, когда Зоя должна была прийти на
ночное дежурство. ВесЈлое расцвеченное колесо их игры непременно должно было
прокатиться дальше, чем в первый вечер и в воскресенье днЈм. Все толчки к
этому качению он ощущал в себе и предвидел в ней и, волнуясь, ждал Зою.
Сперва он вышел встречать еЈ в садик, зная по какой косой аллейке она
должна прийти, выкурил там две махорочные скрутки, но потом подумал, что в
бабьем халате будет выглядеть глупо, не так, как хотел бы ей представиться.
Да и темнело. И он пошЈл в корпус, снял халат, стянул сапоги и в пижаме —
ничуть не менее смешной — стоял у низа лестницы. Его торчливые волосы были
сегодня по возможности пригнетены.
Она появилась из врачебной раздевалки, опаздывая и спеша. Но кивнула
бровями, увидев его,— впрочем не с выражением удивления, а как бы отметив,
что так и есть, правильно, тут она его и ждала, тут ему и место, у низа
лестницы.
Она не остановилась и, чтобы не отстать, он пошЈл с нею рядом, долгими
ногами шагая через ступеньку. Ему это не было сейчас трудно.
— Ну, что новенького? — спросила она на ходу, как у адъютанта.
Новенького! Смена Верховного Суда! — вот что было новенького. Но чтоб
это понять — нужны были годы подготовки. И не это было сейчас Зое нужно.
— Вам — имя новенькое. Наконец я понял, как вас зовут.
— Да? Как же? — а сама проворно перебирала по ступенькам.
— На ходу нельзя. Это слишком важно.
И вот они уже были наверху, и он отстал на последних ступеньках. {165}
Вослед ей глядя, он отметил, что ноги еЈ толстоваты. К еЈ плотной
фигурке они, впрочем, подходили. И даже в этом был особый вкус. А всЈ-таки
другое настроение, когда невесомые. Как у Веги.
Он сам себе удивлялся. Он никогда так не рассуждал, не смотрел, и
считал это пошлым. Он никогда так не перебрасывался от женщины к женщине.
Его дед назвал бы это, пожалуй, женобесием. Но сказано: ешь с голоду, люби
смолоду. А Олег смолоду всЈ пропустил. Теперь же, как осеннее растение
спешит вытянуть из земли последние соки, чтоб не жалеть о пропущенном лете,
так и Олег в коротком возврате жизни и уже на скате еЈ, уже конечно на
скате,— спешил видеть и вбирать в себя женщин — и с такой стороны, как не
мог бы им высказать вслух. Он острее других чувствовал, что в женщинах есть,
потому что много лет не видел их вообще. И близко. И голосов их не слышал,
забыл, как звучат.
Зоя приняла дежурство и сразу закружилась волчком — вкруг своего
стола, списка процедур и шкафа медикаментов, а потом быстро неслась в
какую-нибудь из дверей, но ведь и волчок так носится.
Олег следил и когда увидел, что у неЈ выдался маленький перемежек, был
тут как тут.
— И больше ничего нового во всей клинике? — спрашивала Зоя, своим
лакомым голоском, а сама кипятила шприцы на электрической плитке и вскрывала
ампулы.
— О! В клинике сегодня было величайшее событие. Был обход Низамутдина
Бахрамовича.
— Да-а? Как хорошо, что без меня!.. И что же? Он отнял ваши сапоги?
— Сапоги-то нет, но столкновение маленькое было.
— Какое же?
— Вообще это было величественно. Вошло к нам в камеру, то есть, в
палату сразу халатов пятнадцать — и заведующие отделениями, и старшие
врачи, и младшие врачи, и каких я тут никогда не видел,— и главврач, как
тигр, бросился к тумбочкам. Но у нас агентурные сведения были, и мы
кое-какую подготовочку провели, ничем он не поживился. Нахмурился, очень
недоволен. А тут как раз обо мне докладывали, и Людмила Афанасьевна
допустила маленькую оплошность: вычитывая из моего дела…
— Какого дела?
— Ну, истории болезни. Назвала, откуда первый диагноз и невольно
выяснилось, что я — из Казахстана. «Как? — сказал Низамутдин. — Из другой
республики? У нас не хватает коек, а мы должны чужих лечить? Сейчас же
выписать!»
— Ну? — насторожилась Зоя.
— И тут Людмила Афанасьевна, я не ожидал, как квочка за цыплЈнка —
так за меня взъерошилась: «Это — сложный важный научный случай! Он
необходим нам для принципиальных выводов…» А у меня дурацкое положение: на
днях же я сам с ней спорил и {166} требовал выписки, она на меня кричала, а
тут так заступается. Мне стоило сказать Низамутдину — «ага, ага!» — и к
обеду меня б уж тут не было! И вас бы я уже не увидел…
— Так это вы из-за меня не сказали «ага-ага»?
— А что вы думаете? — поглушел голос Костоглотова.— Вы ж мне адреса
своего не оставили. Как бы я вас искал?
Но она возилась, и нельзя было понять, насколько поверила.
— Что ж Людмилу Афанасьевну подводить,— опять громче рассказывал
он.— Сижу, как чурбан, молчу. А Низамутдин: «Я сейчас пойду в амбулаторию и
вам пять таких больных приведу! И всех — наших. Выписать!» И вот тут я,
наверно, сделал глупость — такой шанс потерял уйти! Жалко мне стало Людмилу
Афанасьевну, она моргнула, как побитая, и замолчала. Я на коленях локти
утвердил, горлышко прочистил и спокойно спрашиваю: «Как это так вы можете
меня выписать, если я с целинных земель?» «Ах, целинник! — перепугался
Низамутдин (ведь это ж политическая ошибка!). — Для целины страна ничего не
жалеет». И пошли дальше.
— У вас хваточка,— покрутила Зоя головой.
— Это я в лагере изнахалился, Зоенька. Я таким не был. Вообще, у меня
много черт не моих, а приобретенных в лагере.
— Но весЈлость — не оттуда?
— Почему не оттуда? Я — весЈлый, потому что привык к потерям. Мне
дико, что тут на свиданиях все плачут. Чего они плачут? Их никто не ссылает,
конфискации нет…
— Итак, вы у нас остаЈтесь ещЈ на месяц?
— Типун вам на язык… Но недельки на две очевидно. Получилось, что я
как бы дал Людмиле Афанасьевне расписку всЈ терпеть…
Шприц был наполнен разогретой жидкостью, и Зоя ускакала.
Ей предстояла сегодня неловкость, и она не знала, как быть. Ведь надо
было и Олегу делать новоназначенный укол. Он полагался в обычное всЈ
терпящее место тела, но при тоне, который у них установился, укол стал
невозможен: рассыпалась вся игра. Терять эту игру и этот тон Зоя так же не
хотела, как и Олег. А ещЈ далеко им надо было прокатить колесо, чтоб укол
стал снова возможен — уже как у людей близких.
И вернувшись к столу и готовя такой же укол Ахмаджану, Зоя спросила:
— Ну, а вы уколам исправно поддаЈтесь? Не брыкаетесь? Так спросить —
да ещЈ Костоглотова! Он только и ждал случая объясниться.
— Вы же знаете мои убеждения, Зоенька. Я всегда предпочитаю не делать,
если можно. Но с кем как получается. С Тургуном замечательно: он всЈ ищет,
как бы ему в шахматы подучиться. Договорились: мой выигрыш — нет укола, его
выигрыш — укол. Но дело в том, что я и без ладьи с ним играю. А с Марией не
поиграешь: она подходит со шприцем, лицо деревянное. Я пытаюсь шутить, она:
«Больной Костоглотов! Обнажите место для {167} укола!» Она же слова лишнего,
человеческого, никогда не скажет.
— Она ненавидит вас.
— Меня??
— Вообще — вас, мужчин.
— Ну, в основе это, может быть, и за дело. Теперь новая сестра — с
ней я тоже не умею договориться. А вернЈтся Олимпиада — тем более, уж она
ни йоточку не отступит.
— Вот и я так буду! — сказала Зоя, уравнивая два кубических
сантиметра. Но голос еЈ явно отпускал.
И пошла колоть Ахмаджана. А Олег опять остался около столика.
Была ещЈ и вторая, более важная причина, по которой Зоя не хотела, чтоб
Олегу эти уколы делались. Она с воскресенья думала, сказать ли ему об их
смысле.
Потому что если вдруг проступит серьЈзным всЈ то, о чЈм они в шутку
перебрасываются — а оно могло таким проступить. Если в этот раз всЈ не
кончится печальным собиранием разбросанных по комнате предметов одежды — а
состроится что-то долгопрочное, и Зоя действительно решится быть пчЈлкой для
него и решится поехать к нему в ссылку (а в конце концов он прав — разве
знаешь, в какой глуши подстерегает тебя счастье?). Так вот в этом случае
уколы, назначенные Олегу, касались уже не только его, но и еЈ.
И она была — против.
— Ну! — сказала она весело, вернувшись с пустым шприцем.— Вы,
наконец, расхрабрились? Идите и обнажите место укола, больной Костоглотов! Я
сейчас приду!
Но он сидел и смотрел на неЈ совсем не глазами больного. Об уколах он и
не думал, они уже договорились.
Он смотрел на еЈ глаза, чуть выкаченные, просящиеся из глазниц.
— ПойдЈмте куда-нибудь, Зоя,— не выговорил, а проурчал он низко.
Чем глуше становился его голос, тем звонче еЈ.
— Куда-нибудь? — удивилась и засмеялась она.— В город?
— Во врачебную комнату.
Она приняла, приняла, приняла в себя его неотступный взгляд, и без игры
сказала:
— Но нельзя же, Олег! Много работы. Он как будто не понял:
— ПойдЈмте!
— Правильно,— вспомнила она.— Мне нужно наполнить кислородную
подушку для…— Она кивнула в сторону лестницы, может быть назвала и
фамилию больного, он не слышал.— А у баллона кран туго отворачивается. Вы
мне поможете. ПойдЈмте. И она, а следом он, спустились на один марш до
площадки. Тот жЈлтенький, с обвостревшим носом несчастный, доедаемый раком
лЈгких, всегда ли такой маленький или съЈженный теперь от болезни, такой
плохой, что на обходах с ним уже не {168} говорили, ни о чЈм его не
расспрашивали — сидел в постели и часто вдыхал из подушки, со слышимым
хрипом в груди. Он и раньше был плох, но сегодня гораздо хуже, заметно и для
неопытного взгляда. Одну подушку он кончал, другая пустая лежала рядом.
Он был так уже плох, что и не видел совсем людей — проходящих,
подходящих.
Они взяли от него пустую подушку и спускались дальше.
— Как вы его лечите?
— Никак. Случай иноперабельный. А рентген не помог.
— Грудной клетки вообще не вскрывают?
— В нашем городе ещЈ нет.
— Так он умрЈт.
Она кивнула.
И хотя в руках была подушка — для него, чтоб он не задохнулся, они тут
же забыли о нЈм. Потому что интересное что-то вот-вот должно было произойти.
Высокий баллон с кислородом стоял в отдельном запертом сейчас коридоре
— в том коридоре около рентгеновских кабинетов, где когда-то Гангарт
впервые уложила промокшего умирающего Костоглотова. (Этому «когда-то» ещЈ не
было трЈх недель…)
И если не зажигать второй по коридору лампочки (а они и зажгли только
первую), то угол за выступом стены, где стоял баллон, оказывался в полутьме.
Зоя была ростом ниже баллона, а Олег выше.
Она стала соединять вентиль подушки с вентилем баллона.
Он стоял сзади и дышал еЈ волосами — выбросными из-под шапочки.
— Вот этот кран очень тугой,— пожаловалась она.
Он положил пальцы на кран и сразу открыл его. Кислород стал переходить
с лЈгким шумом.
И тогда, безо всякого предлога, рукой, освободившейся от крана, Олег
взял Зою за запястье руки, свободной от подушки.
Она не вздрогнула, не удивилась. Она следила, как надувается подушка.
Тогда он поскользил рукой, оглаживая, охватывая, от запястья выше — к
предлокотью, через локоть — к плечу.
Бесхитростная разведка, но необходимая и ему, и ей. Проверка слов, так
ли были они все поняты.
Да, так.
Он ещЈ чЈлку еЈ трепанул двумя пальцами, она не возмутилась, не
отпрянула — она следила за подушкой.
И тогда сильно охватив еЈ по заплечьям, и всю наклонив к себе, он,
наконец, добрался до еЈ губ, столько ему смеявшихся и столько болтавших губ.
И губы Зои встретили его не раздвинутыми, не расслабленными — а
напряжЈнными, встречными, готовными.
Это всЈ выяснилось в один миг, потому что за минуту до того он ещЈ не
помнил, он забыл, что губы бывают разные, поцелуи бывают разные, и один
совсем не стоит другого. {169}
Но начавшись клевком, это теперь тянулось, это был всЈ один ухват, одно
долгое слитие, которое никак нельзя было кончить, да незачем было кончать.
Переминая и переминая губами, так можно было остаться навсегда.
Но со временем, через два столетия, губы всЈ же разорвались — и тут
Олег в первый раз увидел Зою и сразу же услышал еЈ:
— А почему ты глаза закрываешь, когда целуешься? Разве у него были ещЈ
глаза? Он этого не знал.
— Кого-нибудь другого хочешь вообразить?..
Он и не заметил, что закрывал.
Как, едва отдышавшись, ныряют снова, чтобы там, на дне, на дне, на
самом донышке выловить залегшую жемчужину, они опять сошлись губами, но
теперь он заметил, что закрыл глаза, и сразу же открыл их. И увидел
близко-близко, невероятно близко, наискос, два еЈ жЈлто-карих глаза,
показавшихся ему хищными. Одним глазом он видел один глаз, а другим другой.
Она целовалась всЈ теми же уверенно-напряжЈнными, готовно-напряжЈнными
губами, не выворачивая их, и ещЈ чуть-чуть покачивалась — и смотрела, как
бы выверяя по его глазам, что с ним делается после одной вечности, и после
второй, и после третьей.
Но вот глаза еЈ скосились куда-то в сторону, она резко оторвалась и
вскрикнула:
— Кран!
Боже мой, кран! Он выбросил руку на кран и быстро завернул.
Как подушка не разорвалась!
— Вот что бывает от поцелуев! — ещЈ не уравняв дыхания, сорванным
выдохом сказала Зоя. ЧЈлка еЈ была растрЈпана, шапочка сбилась.
И хотя она была вполне права, они опять сомкнулись ртами и что-то
перетянуть хотели к себе один из другого.
Коридор был с остеклЈнными дверьми, может быть кому-нибудь из-за
выступа и были видны поднятые локти, ну — и шут с ним.
А когда всЈ-таки воздух опять пришЈл в лЈгкие, Олег сказал, держа еЈ за
затылок и рассматривая:
— Золотончик! Так тебя зовут. Золотончик! Она повторила, играя губами:
— Золотончик?.. Пончик?.. Ничего. Можно.
— Ты не испугалась, что я ссыльный? Преступник?..
— Не,— она качала головой легкомысленно.
— А что я старый!
— Какой ты старый!
— А что я больной?..
Она ткнулась лбом ему в грудь и стояла так.
ЕщЈ ближе, ближе к себе он еЈ притянул, эти тЈплые эллиптические
кронштейники, на которых так и неизвестно, могла ли улежать тяжЈлая линейка,
и говорил:
— Правда, ты поедешь в Уш-Терек?.. Мы женимся… Мы построим себе там
домик. {170}
Это всЈ и выглядело, как то устойчивое продолжение, которого ей не
хватало, которое было в еЈ натуре пчЈлки. Прижатая к нему и всем лоном
ощущая его, она всем лоном хотела угадать: он ли?
Потянулась и локтем опять обняла его за шею:
— Олежек! Ты знаешь — в чЈм смысл этих уколов?
— В чЈм? — тЈрся он щекой.
— Эти уколы… Как тебе объяснить… Их научное название —
гормонотерапия… Они применяются перекрестно: женщинам вводят мужские
гормоны, а мужчинам — женские… Считается, что так подавляют
метастазирование… Но прежде всего подавляются вообще… Ты понимаешь?..
— Что? Нет! Не совсем! — тревожно отрывисто спрашивал переменившийся
Олег. Теперь он держал еЈ за плечи уже иначе — как бы вытрясая из неЈ
скорее истину.— Ты говори, говори!
— Подавляются вообще… половые способности… Даже до появления
перекрестных вторичных признаков. При больших дозах у женщин может начать
расти борода, у мужчин — груди…
— Так подожди! Что такое? — проревел, только сейчас начиная понимать,
Олег.— Вот эти уколы? Что делают мне? Они что? — всЈ подавляют?
— Ну, не всЈ. Долгое время остаЈтся либидо.
— Что такое — либидо?
Она прямо смотрела ему в глаза и чуть потрепала за вихор:
— Ну, то, что ты сейчас чувствуешь ко мне… Желание…
— Желание — остаЈтся, а возможности — нет? Так? — допрашивал он,
ошеломлЈнно.
— А возможности — очень слабеют. Потом и желание — тоже. Понимаешь?
— она провела пальцем по его шраму, погладила по выбритой сегодня щеке.—
Вот почему я не хочу, чтоб ты делал эти уколы.
— Здо-ро-во! — опоминался и выпрямлялся он.— Вот это здо-ро-во!
Чуяло моЈ сердце, ждал я от них подвоху — так и вышло!
Ему хотелось ядрЈно обругать врачей, за их самовольное распоряжение
чужими жизнями,— и вдруг он вспомнил светло-уверенное лицо Гангарт —
вчера, когда с таким горячим дружелюбием она смотрела на него: «Очень важные
для вашей жизни! Вам надо жизнь спасти!
Вот так Вега! Она хотела ему добра? — и для этого обманом вела к такой
участи?
— И ты такая будешь? — скосился он на Зою. Да нет, за что ж на неЈ!
Она понимала жизнь, как и он: без этого — зачем жизнь? Она одними только
алчными огневатыми губами протащила его сегодня по Кавказскому хребту. Вот
она стояла, и губы были вот они! И пока это самое либидо ещЈ струилось в его
ногах, в его пояснице, надо было спешить целоваться!
— …А н а о б о р о т ты мне что-нибудь можешь вколоть?
— Меня тогда выгонят отсюда…
— А есть такие уколы?
— Эти ж самые, только не перекрестно… {171}
— Слушай, Золотончик, пойдЈм куда-нибудь…
— Ну, мы ж уже пошли. И пришли. И надо идти назад…
— Во врачебную комнату — пойдЈм!..
— Там санитарка, там ходят… Да не надо торопиться, Олежек! Иначе у
нас не будет завтра…
— Какое ж «завтра», если завтра не будет либидо?.. Или наоборот,
спасибо, либидо будет, да? Ну, придумай, ну пойдЈм куда-нибудь!
— Олежек, надо что-то оставить и наперЈд… Надо подушку нести.
— Да, правда, подушку нести. Сейчас понесЈм…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . .. .
— Сейчас понесЈм…
. . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
— По-не-сЈм… Се-час…
Они поднимались по лестнице, не держась за руки, но держась за подушку,
надутую, как футбольный мяч, и толчки ходьбы одного и другой передавались
через подушку.
И было всЈ равно как за руки.
А на площадке лестницы, на проходной койке, мимо которой день и ночь
сновали больные и здоровые, занятые своим, сидел в подушках и уже не кашлял,
а бился головой о поднятые колени, головой с остатками благоприличного
пробора — о колени, жЈлтый, высохший, слабогрудый человек, и может быть
свои колени он ощущал лбом как круговую стену.
Он был жив ещЈ — но не было вокруг него живых.
Может быть именно сегодня он умирал — брат Олега, ближний Олега,
покинутый, голодный на сочувствие. Может быть, подсев к его кровати и
проведя здесь ночь, Олег облегчил бы чем-нибудь его последние часы.
Но только кислородную подушку они ему положили и пошли дальше. Его
последние кубики дыхания, подушку смертника, которая для них была лишь повод
уединиться и узнать поцелуи друг Друга.
Как привязанный поднимался Олег за Зоей по лестнице. Он не думал о
смертнике за спиной, каким сам был полмесяца назад, или будет через полгода,
а думал об этой девушке, об этой женщине, об этой бабе, и как уговорить еЈ
уединиться.
И ещЈ одно совсем забытое, тем более неожиданное, поющее ощущение губ,
намятых поцелуями до огрублости, до опухлости — передавалось молодым по
всему его телу.

———
19

Не всякий называет маму — мамой, особенно при посторонних. Этого
стыдятся мальчики старше пятнадцати лет и моложе тридцати. Но Вадим, Борис и
Юрий Зацырко никогда не стыдились {172} своей мамы. Они дружно любили еЈ при
жизни отца, а после его расстрела — особенно. Мало разделЈнные возрастом,
они росли как трое равных, всегда деятельные и в школе и дома, не
подверженные уличным шатаньям — и никогда не огорчали овдовевшую мать.
Повелось у них от одного детского снимка и потом для сравнения, что раз в
два года она вела их всех в фотографию (а потом уж и сами своим аппаратом),
и в домашний альбом ложился снимок за снимком: мать и трое сыновей, мать и
трое сыновей. Она была светлая, а они все трое чЈрные — наверно, от того
пленного турка, который когда-то женился на их запорожской прабабушке.
Посторонние не всегда различали их на снимках — кто где. С каждым снимком
они заметно росли, крепчали, обгоняли маму, она незаметно старела, но
выпрямлялась перед объективом, гордая этой живой историей своей жизни. Она
была врач, известная у себя в городе, и пожавшая много благодарностей,
букетов и пирогов, но даже если б она ничего полезного больше в жизни не
сделала — вырастить таких троих сыновей оправдывало жизнь женщины. Все трое
они пошли в один и тот же политехнический институт, старший кончил по
геологическому, средний по электротехническому, младший кончал сейчас
строительный, и мама была с ним.
Была, пока не узнала о болезни Вадима. В четверг едва не сорвалась
сюда. В субботу получила телеграмму от Донцовой, что нужно коллоидное
золото. В воскресенье откликнулась телеграммой, что едет добывать золото в
Москву. С понедельника она там, вчера и сегодня наверно добивается приЈма у
министров и в других важных местах, чтобы в память погибшего отца (он
оставлен был в городе под видом интеллигента, обиженного советской властью,
и расстрелян немцами за связь с партизанами и укрытие наших раненых) дали бы
визу на фондовое коллоидное золото для сына.
Все эти хлопоты были отвратительны и оскорбительны Вадиму даже издали.
Он не переносил никакого блата, никакого использования заслуг или знакомств.
Даже то, что мама дала предупредительную телеграмму Донцовой, уже тяготило
его. Как ни важно было ему выжить, но не хотел он пользоваться никакими
преимуществами даже перед харею раковой смерти. Впрочем, понаблюдав за
Донцовой, Вадим быстро понял, что и без всякой маминой телеграммы Людмила
Афанасьевна уделила бы ему не меньше времени и внимания. Только вот
телеграмму о коллоидном золоте не пришлось бы давать.
Теперь, если мама достанет это золото — она прилетит с ним, конечно,
сюда. И если не достанет — то тоже прилетит. Отсюда он написал ей письмо о
чаге — не потому, что уверовал, а чтобы маме дать лишнее дело по спасению,
насытить еЈ. Но если будет расти отчаяние, то вопреки всем своим врачебным
знаниям и убеждениям, она поедет и к этому знахарю в горы за иссык-кульским
корнем. (Олег Костоглотов вчера пришЈл и повинился ему, что уступил бабе и
вылил настойку корня, но впрочем там {173} было всЈ равно мало, а вот адрес
старика, если же старика уже посадили, то Олег берЈтся уступить Вадиму из
своего запаса.)
Маме теперь уже не жизнь, если старший сын под угрозой. Мама сделает
всЈ, и больше, чем всЈ, она даже и лишнее сделает. Она даже в экспедицию за
ним поедет, хотя там у него есть Галка. В конце концов, как Вадим понял из
отрывков прочтЈнного и услышанного о своей болезни, сама-то опухоль
вспыхнула у него из-за маминой слишком большой озабоченности и
предусмотрительности: с детства было у него на ноге большое пигментное
пятно, и мама, как врач, видимо знала опасность перерождения; она находила
поводы щупать это пятно, и однажды настояла, чтобы хороший хирург произвЈл
предварительную операцию — а вот еЈ-то как раз, очевидно, и не следовало
делать.
Но даже если его сегодняшнее умирание началось от мамы — он не может
еЈ упрекнуть ни за глаза, ни в глаза. Нельзя быть таким слишком практичным,
чтобы судить по результатам,— человечнее судить по намерениям. И
несправедливо раздражаться теперь виною мамы с точки зрения своей
неоконченной работы, прерванного интереса, неисполненных возможностей. Ведь
и интереса этого, и возможностей, и порыва к этой работе не было бы, если б
не было его самого, Вадима. От мамы.
У человека — зубы, и он ими грызЈт, скрежещет, стискивает их. А у
растения вот — нет зубов, и как же спокойно они растут, и спокойно как
умирают!
Но, прощая маме, Вадим не мог простить обстоятельствам! Он не мог
уступить им ни квадратного сантиметра своего эпителия! И не мог не
стискивать зубов.
Ах, как же пересекла его эта проклятая болезнь! — как она подрезала
его в самую важную минуту.
Правда, Вадим и с детства как будто всегда предчувствовал, что ему не
хватит времени. Он нервничал, если приходила гостья или соседка и болтала,
отнимая время у мамы и у него. Он возмущался, что в школе и в институте
всякие сборы — на работу, на экскурсию, на вечер, на демонстрацию, всегда
назначают на час или на два часа раньше, чем нужно, так и рассчитывая, что
люди обязательно опоздают. Никогда Вадим не мог вынести получасовых известий
по радио, потому что всЈ, что там важно и нужно, можно было уместить в пять
минут, а остальное была вода. Его бесило, что идя в любой магазин, ты с
вероятностью одна десятая рискуешь застать его на учЈте, на переучЈте, на
передаче товара — и этого никогда нельзя предвидеть. Любой сельсовет, любое
почтовое сельское отделение могут быть закрыты в любой рабочий день — и за
двадцать пять километров этого никогда нельзя предвидеть.
Может быть жадность на время заронил в нЈм отец. Отец тоже не любил
бездеятельности, и запомнилось, как он трепал сына между коленями и сказал:
«Вадька! Если ты не умеешь использовать минуту, ты зря проведЈшь и час, и
день, и всю жизнь». Нет, нет! Этот бес — неутолимая жажда времени, и без
отца {174} сидела в нЈм с малых лет. Чуть только игра с мальчишками начинала
становиться тягучей,— он не торчал с ними у ворот, а уходил сейчас же, мало
обращая внимания на насмешки. Чуть только книга ему казалась водянистой —
он еЈ не дочитывал, бросал, ища поплотней. Если первые кадры фильма
оказывались глупы (а заранее почти никогда ничего о фильме не знаешь, это
нарочно делают) — он прозревал потерянные деньги, стукал сидением и уходил,
спасая время и незагрязнЈнность головы. Его изводили те учителя, которые по
десять минут нудили класс нотациями, потом не справлялись с объяснениями,
одно размазывали, другое комкали, а задание на дом давали после звонка. Они
не могли представить, что у ученика перемена может быть распланирована
почище, чем у них урок.
А может быть, не зная об опасности, он с детства ощущал еЈ, неведомую,
в себе? Ни в чЈм не виновный, он с первых же лет жизни был под ударом этого
пигментного пятна! И когда он так берЈг время мальчишкой и скупость на время
передавал своим братьям, когда взрослые книги читал ещЈ до первого класса, а
шестиклассником устроил дома химическую лабораторию — это он уже гнался
наперегонки с будущей опухолью, но втЈмную гнался, не видя, где враг,— а
она всЈ видела, кинулась и вонзилась в самую горячую пору! Не болезнь —
змея. И имя еЈ змеиное: меланобластома.
Когда она началась — Вадим не заметил. Это было в экспедиции у
Алайского хребта. Началось затвердение, потом боль, потом прорвало и
полегчало, потом опять затвердение, и так натиралось от одежды, что почти
невыносимо стало ходить. Но ни маме он не написал, ни работы не бросил,
потому что собирал первый круг материалов, с которыми обязательно должен был
съездить в Москву.
Их экспедиция занималась просто радиоактивными водами, и никаких рудных
месторождений с них не спрашивали. Но не по возрасту много прочтя и особенно
близкий с химией, которую не каждый геолог знает хорошо, Вадим то ли
предвидел, то ли предчувствовал, что здесь вылупляется новый метод
нахождения руд. Начальник экспедиции скрипел по поводу этой его склонности,
начальнику экспедиции нужна была выработка по плану.
Вадим попросил командировку в Москву, начальник для такой цели не
давал. Тогда-то Вадим и предъявил свою опухоль, взял бюллетень и явился в
этот диспансер. Тут он проведал диагноз, и его немедленно клали, сказав, что
дело не терпит. Он взял назначение лечь и с ним улетел в Москву, где как раз
сейчас на совещании надеялся повидать Черегородцева. Вадим никогда его не
видел, только читал учебник и книги. Его предупредили, что Черегородцев
больше одной фразы слушать не будет, он с первой фразы решает, нужно ли с
человеком говорить. Весь путь до Москвы Вадим слаживал эту фразу. Его
представили Черегородцеву в перерыве, на пороге буфета. Вадим выстрелил
своей фразой, и Черегородцев повернул от буфета, взял его повыше локтя и
повЈл. {175}
Сложность этого пятиминутного разговора — Вадиму он казался накалЈнным
— была в том, что требовалось стремительно говорить, без пропуска впитывать
ответы, достаточно блеснуть своей эрудицией, но не высказать всего до конца,
главный задел оставить себе. Черегородцев сразу ему насыпал все возражения,
из которых ясно было, почему радиоактивные воды признак косвенный, но не
могут быть основным, и искать по ним руды — дело пустое. Он так говорил —
но кажется охотно бы дал себя разуверить, он минуту ждал этого от Вадима и,
не дождавшись, отпустил. И ещЈ Вадим понял, что, кажется, и целый московский
институт топчется около того, над чем он один ковырялся в камешках Алайских
гор.
Лучшего пока нельзя было и ждать! Теперь-то и надо было навалиться на
работу!
Но теперь-то и надо было ложиться в клинику… И открыться маме. Он мог
бы ехать и в Новочеркасск, но здесь ему понравилось, и к своим горам
поближе.
В Москве он узнавал не только о водах и рудах. ЕщЈ он узнал, что с
меланобластомой умирают — всегда. Что с нею редко живут год, а чаще —
месяцев восемь.
Что ж, как у тела, несущегося с предсветовой скоростью, его время и его
масса становились теперь не такими, как у других тел, как у других людей:
время — Јмче, масса — пробивней. Годы вбирались для него в недели, дни —
в минуты. Он и всю жизнь спешил, но только сейчас он начинал спешить
по-настоящему! Прожив шестьдесят лет спокойной жизни — и дурак станет
доктором наук. А вот — к двадцати семи?
Двадцать семь это лермонтовский возраст. Лермонтову тоже не хотелось
умирать. (Вадим знал за собой, что немного похож на Лермонтова: такой же
невысокий, смоляной, стройный, лЈгкий, с маленькими руками, только без
усов.) Однако, он врезал себя в нашу память — и не на сто лет, навсегда!
Перед смертью, перед пантерой смерти, уже виляющей чЈрным телом, уже
бьющей хвостом, уже прилегшей рядом, на одну койку с ним, Вадим, человек
интеллекта, должен был найти формулу — как жить с ней по соседству? Как
плодотворно прожить вот эти оставшиеся месяцы, если это — только месяцы?
Смерть как внезапный и новый фактор своей жизни он должен был
проанализировать. И, сделав анализ, заметил, что кажется уже начинает
привыкать к ней, а то даже и усваивать.
Самая ложная линия рассуждения была бы — исходить из того, что он
теряет: как мог бы он быть счастлив, и где побывать, и что сделать, если бы
жил долго. А верно было — признать статистику: что кому-то надо умирать и
молодым. Зато умерший молодым остаЈтся в памяти людей навсегда молодым. Зато
вспыхнувший перед смертью остаЈтся сиять вечно. Тут была важная, на первый
взгляд парадоксальная черта, которую разглядел Вадим в размышлениях
последних недель: что таланту легче понять и принять смерть, чем
бездарности. А ведь талант теряет в смерти {176} гораздо больше, чем
бездарность! Бездарности обязательно подавай долгую жизнь.
Конечно, завидно было думать, что продержаться надо бы только
три-четыре года, и в наш век открытий, всеобщих бурных научных открытий,
непременно найдут и лекарство от мелано-бластомы. Но Вадим постановил для
себя не мечтать о продлении жизни, не мечтать о выздоровлении — даже ночных
минут не тратить на эти бесплодности,— а сжаться, работать и оставить людям
после себя новый метод поиска руд.
Так, искупив свою раннюю смерть, он надеялся умереть успокоенным.
Да и не испытал- он за двадцать шесть лет никакого другого ощущения
более наполняющего, насыщающего и стройного, чем ощущение времени,
проводимого с пользой. Именно так всего разумнее и было провести последние
месяцы.
И с этим рабочим порывом, держа несколько книг под мышками, Вадим вошЈл
в палату.
Первый враг, которого он ждал себе в палате, было радио,
громкоговоритель — и Вадим готов был бороться с ним всеми легальными и
нелегальными средствами: сперва убеждением соседей, потом закорачиванием
проводов иголкой, а там и вырыванием розетки из стены. Обязательное
громковещание, почему-то зачтЈнное у нас повсюду как признак широты,
культуры, есть, напротив, признак культурной отсталости, поощрение
умственной лени,— но Вадим почти никогда никого не успевал в этом убедить.
Это постоянное бубнение, чередование незапрошенной тобою информации и
невыбранной тобою музыки, было воровство времени и энтропия духа, очень
удобно для вялых людей, непереносимо для инициативных. Глупец, заполучив
вечность, вероятно не мог бы протянуть еЈ иначе, как только слушая радио.
Но со счастливым удивлением Вадим, войдя в палату, не обнаружил радио!
Не было его и нигде на втором этаже. (Упущение это объяснялось тем, что с
года на год предполагался переезд диспансера в другое, лучше оборудованное
помещение, и уж там-то должна была быть сквозная радиофикация.)
Второй ожидаемый враг Вадима была темнота — раннее тушение света,
позднее зажигание, далЈкие окна. Но великодушный ДЈмка уступил ему место у
окна, и Вадим с первого же дня приспособился: ложиться со всеми, рано, а по
рассвету просыпаться и начинать занятия — лучшие и самые тихие часы.
Третий возможный враг была слишком обильная болтовня в палате. И
оказалось не без неЈ. Но в общем Вадиму состав палаты понравился, с точки
зрения тишины в первую очередь.
Самым симпатичным ему показался Егенбердиев: он почти всегда молчал и
всем улыбался улыбкой богатыря — раздвижкою толстых губ и толстых щЈк.
И Мурсалимов с Ахмаджаном были неназойливые, славные люди. Когда они
говорили по-узбекски, они совсем не мешали Вадиму, да и говорили они
рассудительно, спокойно. Мурсалимов {177} выглядел мудрым стариком, Вадим
встречал таких в горах. Один только раз он что-то разошЈлся и спорил с
Ахмаджаном довольно сердито. Вадим попросил перевести — о чЈм. Оказывается,
Мурсалимов сердился на новые придумки с именами, соединение нескольких слов
в одном имя. Он утверждал, что существует только сорок истинных имЈн,
оставленных пророком, все другие имена неправильные.
Не вредный парень был и Ахмаджан. Если его попросить тише, он всегда
становился тише. Как-то Вадим рассказал ему о жизни эвенков и поразил его
воображение. Два дня Ахмаджан обдумывал совершенно непредставимую жизнь и
задавал Вадиму внезапные вопросы:
— Скажи, а какое ж у этих эвенков обмундирование? Вадим наскоро
отвечал, на несколько часов Ахмаджан погружался в размышление. Но снова
прихрамывал и спрашивал:
— А распорядок дня у них какой, у эвенков? И ещЈ на другой день утром:
— Скажи, а какая перед ними задача поставлена? Не принимал он
объяснения, что эвенки «просто так живут». Тихий, вежливый был и Сибатов,
часто, приходивший к Ахаджану играть в шашки. Ясно было, что он необразован,
но почему-то понимал, что громко разговаривать неприлично и не надо. И когда
с Ахмаджаном они начинали спорить, то и тут он говорил как-то успокоительно:
— Да разве здесь настоящий виноград? Разве здесь дыни настоящие?
— А где ещЈ настоящие? — горячился Ахмаджан.
— В Крыму-у, где-е… Вот бы ты посмотрел…
И ДЈмка был хороший мальчик, Вадим угадывал в нЈм не пустозвона, ДЈмка
думал, занимался. Правда, на лице его не было светлой печати таланта, он
как-то хмуровато выглядел, когда воспринимал неожиданную мысль. Ему тяжело
достанется путь учЈбы и умственных занятий, но из таких медлительных иногда
вырабатываются крепыши.
Не раздражал Вадима и Русанов. Это был всю жизнь честный работяга,
звЈзд с неба не хватал. Суждения его были в основном правильные, только не
умел он их гибко выразить, а выражал затверженно.
Костоглотов вначале не понравился Вадиму: грубый крикун. Но оказалось,
что это — внешнее, что он не заносчив, и даже поельчив, а только несчастно
сложилась жизнь, и это его раздражило. Он, видимо, и сам был виноват в своих
неудачах из-за трудного характера. Его болезнь шла на поправку, и он ещЈ всю
жизнь мог бы свою поправить, если бы был более собран и знал бы, чего он
хочет. Ему в первую очередь не доставало собранности, он разбрасывался
временем, то шЈл бродить бессмысленно по двору, то хватался читать, и очень
уж вязался за юбками.
А Вадим ни за что бы не стал на переднем краю смерти отвлекаться на
девок. Ждала его Галка в экспедиции и мечтала выйти {178} за него замуж, но
и на это он уже права не имел, и ей он уже достанется мало.
Он уже никому не достанется.
Такова цена, и платить сполна. Одна страсть, захватив нас, измещает все
прочие страсти.
Кто раздражал Вадима в палате — это Поддуев. Поддуев был зол, силЈн, и
вдруг раскис и поддался слащаво-идеалистическим штучкам. Вадим терпеть не
мог, он раздражался от этих разжижающих басенок о смирении и любви к
ближнему, о том, что надо поступиться собой и, рот раззявя, только и
смотреть, где и чем помочь встречному-поперечному. А этот
встречный-поперечный, может быть, лентяй небритый или жулик небитый! Такая
водянистая блеклая правденка противоречила всему молодому напору, всему
сжигающему нетерпению, которое был Вадим, всей его потребности разжаться,
как выстрел, разжаться и отдать. Он тоже ведь готовился и обрЈк себя не
брать, а отдать — но не по мелочам, не на каждом заплетающемся шагу, а
вспышкой подвига — сразу всему народу и всему человечеству!
И он рад был, когда Поддуев выписался, а на его койку перелЈг
белобрысый Федерау из угла. Вот уж кто был тихий! — уж тише его в палате не
было. Он мог за целый день слова не сказать — лежал и смотрел грустно. Как
сосед, он был для Вадима идеален,— но уже послезавтра, в пятницу, его
должны были взять на операцию.
Молчали-молчали, а сегодня всЈ-таки зашло что-то о болезнях, и Федерау
сказал, что он болел и чуть не умер от воспаления мозговой оболочки.
— Ого! Ударились?
— Нет, простудился. Перегрелся сильно, а повезли с завода на машине
домой, и продуло голову. Воспалилась мозговая оболочка, видеть перестал.
Он спокойно это рассказывал, даже с улыбкой, не подчЈркивая, что
трагедия была, ужас.
— А отчего ж перегрев? — Вадим спросил, однако сам уже косился в
книжку, время-то шло. Но разговор о болезни всегда найдЈт слушателей в
палате. От стенки к стенке Федерау увидел на себе взгляд Русанова, очень
сегодня размягчЈнный, и рассказывал уже отчасти и ему:
— Случилась в котле авария, и надо было сложную пайку делать. Но если
спускать весь пар и котЈл охлаждать, а потом всЈ снова — это сутки.
Директор ночью за мной машину прислал, говорит: «Федерау! Чтоб работы не
останавливать, надень защитный костюм, да лезь в пар, а?»-«Ну, я говорю,
если надо-давайте!» А время было предвоенное, график напряжЈнный — надо
сделать. Полез и сделал. Часа за полтора… Да как отказать? Я на заводской
доске почЈта всегда был верхний.
Русанов слушал и смотрел с одобрением.
— Поступок, которым может гордиться и член партии,— похвалил он.
{179}
— А я и… член партии,— ещЈ скромней, ещЈ тише улыбнулся Федерау.
— Были?-поправил Русанов. (Их похвали, они уже всерьЈз принимают.)
— И есть,— очень тихо выговорил Федерау.
Русанову было сегодня не до того, чтобы вдумываться в чужие
обстоятельства, спорить, ставить людей на место. Его собственные
обстоятельства были крайне трагичны. Но нельзя было не поправить совершенно
явную чушь. А геолог ушЈл в книги. Слабым голосом, с тихой отчЈтливостью
(зная, что напрягутся — и услышат), Русанов сказал:
— Так быть не может. Ведь вы — немец?
— Да,— кивнул Федерау и, кажется, сокрушЈнно.
— Ну? Когда вас в ссылку везли — партбилеты должны были отобрать.
— Не отобрали,— качал головой Федерау. Русанов скривился, трудно ему
было говорить:
— Ну так это просто упущение, спешили, торопились, запутались. Вы
должны сами теперь сдать.
— Да нет же! — на что был Федерау робкий, а упЈрся.— Четырнадцатый
год я с билетом, какая ошибка! Нас и в райком собирали, нам разъясняли:
остаЈтесь членами партии, мы не смешиваем вас с общей массой. Отметка в
комендатуре — отметкой, а членские взносы — взносами. Руководящих постов
занимать нельзя, а на рядовых постах должны трудиться образцово. Вот так.
— Ну, не знаю,— вздохнул Русанов. Ему и веки-то хотелось опустить,
ему говорить было совсем трудно.
Позавчерашний второй укол нисколько не помог — опухоль не опала, не
размягчилась, и железным желваком всЈ давила ему под челюсть. Сегодня,
расслабленный и предвидя новый мучительный бред, он лежал в ожидании
третьего укола. Договаривались с Капой после третьего укола ехать в Москву
— но Павел Николаевич потерял всю энергию борьбы, он только сейчас
почувствовал, что значит обречЈнность: третий или десятый, здесь или в
Москве, но если опухоль не поддаЈтся лекарству, она не поддастся. Правда,
опухоль ещЈ не была смерть: она могла остаться, сделать инвалидом, уродом,
больным — но всЈ-таки связи опухоли со смертью Павел Николаевич не
усматривал до вчерашнего дня, пока тот же Оглоед, начитавшийся медицинских
книжек, не стал кому-то объяснять, что опухоль пускает яды по всему телу —
и вот почему нельзя еЈ в теле терпеть.
И Павла Николаевича защипало, и понял он, что отмахнуться от смерти не
выходит. Вчера на первом этаже он своими глазами видел, как на
послеоперационного натянули с головой простыню. Теперь он осмыслил
выражение, которое слышал между санитарками: «этому скоро под простынку».
Вот оно что! — смерть представляется нам чЈрной, но это только подступы к
ней, а сама она — белая.
Конечно, Русанов всегда знал, что поскольку все люди смертны, {180}
когда-нибудь должен сдать дела и он. Но — когда-нибудь, но не сейчас же!
К о г д а — н и б у д ь не страшно умереть-страшно умереть вот сейчас.
Белая равнодушная смерть в виде простыни, обволакивающей никакую
фигуру, пустоту, подходила к нему осторожно, не шумя, в шлЈпанцах,— а
Русанов, застигнутый этой подкрадкой смерти, не только бороться с нею не
мог, а вообще ничего о ней не мог ни подумать, ни решить, ни высказать. Она
пришла незаконно, и не было правила, не было инструкции, которая защищала бы
Павла Николаевича.
И жалко ему было себя. Жалко было представить такую целеустремлЈнную,
наступательную и даже, можно сказать, красивую жизнь, как у него,—
сшибленной камнем этой посторонней опухоли, которую ум его отказывался
осознать как необходимость.
Ему было так жаль себя, что наплывали слезы, всЈ время застилали
зрение. ДнЈм он прятал их то за очками, то за насморком будто, то накрываясь
полотенцем, а эту ночь тихо и долго плакал, ничуть не стыдясь перед собой.
Он с детства не плакал, он забыл, как это — плакать, а ещЈ больше, совсем
забыл он, что слезы, оказывается, помогают. Они не отодвигали от него ни
одной из опасностей и бед — ни раковой смерти, ни судебного разбора старых
дел, ни предстоящего укола и нового бреда, и всЈ же они как будто поднимали
его на какую-то ступеньку от этих опасностей. Ему будто светлей становилось.
А ещЈ он — ослаб очень, ворочался мало, нехотя ел. Очень ослаб — и
даже приятное что-то находил в этом состоянии, но худое приятное: как у
замерзающего не бывает сил шевелиться. И как будто параличом взяло или ватой
глухой обложило его всегдашнюю гражданскую горячность — не мириться ни с
чем уродливым и неправильным вокруг. Вчера Оглоед с усмешечкой врал про себя
главврачу, что он — целинник, и Павлу Николаевичу стоило только рот
раскрыть, два слова сказать — и уже б Оглоеда в помине тут не было.
А он — ничего не сказал, промолчал. Это было с гражданственной точки
зрения нечестно, его долг был — разоблачить ложь. Но почему-то Павел
Николаевич не сказал. И не потому, что не хватило дыхательных сил выговорить
или бы он боялся мести Оглоеда — нет. А даже как-то и не хотелось говорить
— как будто не всЈ, что делалось в палате, уже касалось Павла Николаевича.
Даже было такое странное чувство, что этот крикун и грубиян, то не дававший
свет тушить, то по произволу открывавший форточку, то лезший первый схватить
нетроганную чистую газету, в конце концов взрослый человек, имеет свою
судьбу, может не очень счастливую, и пусть живЈт как хочет.
А сегодня Оглоед ещЈ отличился. Пришла лаборантка составлять
избирательные списки (их тут тоже готовили к выборам) и у всех брала
паспорта, и все давали их или колхозные справки, а у Костоглотова ничего не
оказалось. Лаборантка естественно удивилась и требовала паспорта, так
Костоглотов завЈлся шуметь; {181} что надо мол знать Политграмоту, что
разные есть виды ссыльных, и пусть она звонит по такому-то телефону, а у
него мол избирательное право есть, но в крайнем случае он может и не
голосовать.
Вот какой мутный и испорченный человек оказался сосед по койке, верно
чувствовало сердце Павла Николаевича! Но теперь вместо того, чтобы
ужаснуться, в какой вертеп он здесь попал, среди кого лежал, Русанов
поддался заливающему безразличию: пусть Костоглотов; пусть Федерау; пусть
Сибгатов. Пусть они все вылечиваются, пусть живут — только б и Павлу
Николаевичу остаться в живых.
Маячил ему капюшон простыни.
Пусть они живут, и Павел Николаевич не будет их расспрашивать и
проверять. Но чтоб они его тоже не расспрашивали. Чтоб никто не лез
ковыряться в старом прошлом. Что было — то было, оно кануло, и
несправедливо теперь выискивать, кто в чЈм ошибся восемнадцать лет назад.
Из вестибюля послышался резкий голос санитарки Нэлли, один такой во
всей клинике. Это она без всякого даже крика спрашивала кого-то метров за
двадцать:
— Слушай, а лакированные эти почЈм стоют?
Что ответила другая — не было слышно, а опять Нэлля:
— Э-э-эх, мне бы в таких пойти — вот бы хахали табунились! Та,
вторая, возразила что-то, и Нэлля согласилась отчасти:
— Ой, да! Я когда капроны первый раз натянула — души не было. А
Сергей бросил спичку и сразу прожЈг, сволочь! Тут она вошла в палату со
щЈткой и спросила:
— Ну, мальчики, вчера, говорят, скребли-мыли, так сегодня слегка?..
Да! Новость! — вспомнила она и, показывая на Федерау, объявила радостно: —
Вот этот-то ваш накрылся! Дуба врезал!
Генрих Якобович уж какой был выдержанный, а повЈл плечами, ему стало не
по себе.
Не поняли Нэллю, и она дояснила:
— Ну, конопатый-то! Ну, обмотанный! Вчера на вокзале. Около кассы.
Теперь на вскрытие привезли.
— Боже мой! — нашЈл силы выговорить Русанов.— Как у вас не хватает
тактичности, товарищ санитарка! Зачем же распространять мрачные известия?
В палате задумались. Много говорил Ефрем о смерти и казался обречЈнным,
это верно. ПоперЈк вот этого прохода останавливался и убеждал всех, цедя:
«Так что си-ки-верное наше дело!..»
Но всЈ-таки последнего шага Ефрема они не видели и, уехав, он оставался
у них в памяти живым. А теперь надо было представить, что тот, кто позавчера
топтал эти доски, где все они ходят, уже лежит в морге, разрезанный по
осевой передней линии, как лопнувшая сарделька.
— Ты б нам что-нибудь весЈленького! — потребовал Ахмаджан.
— Могу и весЈленького, расскажу — обгрохочетесь. Только неприлично
будет… {182}
— Ничего, давай! Давай!
— Да! — ещЈ вспомнила Нэлля.— Тебя, красюк, на рентген зовут! Тебя,
тебя! — показывала она на Вадима.
Вадим отложил книгу на окно. Осторожно, с помощью рук, спустил больную
ногу, потом другую. И с фигурой совсем балетной, если б не эта нагрублая
берегомая нога, пошЈл к выходу.
Он слышал о Поддуеве, но не почувствовал сожаления. Поддуев не был
ценным для общества человеком, как и вот эта развязная санитарка. А
человечество ценно, всЈ-таки, не своим гроздящимся количеством, а
вызревающим качеством.
Тут вошла лаборантка с газетой.
А сзади неЈ шЈл и Оглоед. Он вот-вот мог перехватить газету.
— Мне! мне! — слабо сказал Павел Николаевич, протягивая руку.
Ему и досталась.
ЕщЈ без очков он видел, что на всю страницу идут большие фотографии и
крупные заголовки. Медленно подмостясь и медленно надев очки, он увидел, как
и предполагал, что это было — окончание сессии Верховного Совета:
сфотографирован президиум и зал, и крупно шли последние важные решения.
Так крупно, что не надо было листать и искать где-то мелкую
многозначащую заметку.
— Что?? что??? — не мог удержаться Павел Николаевич, хотя ни к кому
здесь в палате он не обращался, и неприлично было так удивляться и
спрашивать над газетой.
Крупно, на первой полосе, объявлялось, что председатель Совета
Министров Г. М. Маленков просил уволить его по собственному желанию, и
Верховный Совет единодушно выполнил эту просьбу.
Так кончилась сессия, от которой Русанов ожидал одного бюджета!..
Он вконец ослабел, и руки его уронили газету. Он дальше не мог читать.
К чему это — он не понимал. Он перестал понимать инструкцию,
общедоступно распространяемую. Но он понимал, что — круто, слишком круто!
Как будто где-то в большой-большой глубине заурчали геологические
пласты и чуть-чуть шевельнулись в своЈм ложе — и от этого тряхнуло весь
город, больницу и койку Павла Николаевича.
Но не замечая, как колебнулась комната и пол, от двери к нему шла
ровно, мягко, в свежевыглаженном халате доктор Гангарт с ободряющей улыбкой,
держа шприц.
— Ну, будем колоться! — приветливо пригласила она. А Костоглотов
стянул с ног Русанова газету — и тоже сразу увидел и прочЈл.
ПрочЈл и поднялся. Усидеть он не мог.
Он тоже не понимал точно полного значения известия.
Но если позавчера сменили весь Верховный Суд, а сегодня —
премьер-министра, то это были шаги Истории! {183}
Шаги истории, и не моглось думать и верить, что они могут быть к
худшему.
ЕщЈ позавчера он держал выскакивающее сердце руками и запрещал себе
верить, запрещал надеяться!
Но прошло два дня — и всЈ те же четыре бетховенских удара напоминающе
громнули в небо как в мембрану.
А больные спокойно лежали в постелях — и не слышали!
И Вера Гангарт спокойно вводила в вену эмбихин.
Олег выметнулся, выбежал — гулять!
На простор!

———
20

Нет, он давно запретил себе верить! Он не смел разрешить себе
обрадоваться!
Это в первые годы срока верит новичок каждому вызову из камеры с вещами
— как вызову на свободу, каждому шЈпоту об амнистии — как архангельским
трубам. Но его вызывают из камеры, прочитывают какую-нибудь гадкую бумажку .
и заталкивают в другую камеру, этажом ниже, ещЈ темней, в такой же
передышанный воздух. Но амнистия перекладывается — от годовщины Победы до
годовщины Революции, от годовщины Революции до сессии Верховного Совета,
амнистия лопается пузырЈм или объявляется ворам, жуликам, дезертирам —
вместо тех, кто воевал и страдал.
И те клеточки сердца, которые созданы в нас природой для радости, став
ненужными,— отмирают. И те кубики груди, в которых ютится вера, годами
пустеют — и иссыхают.
Вдосыть уже было поверено, вдоволь пождали освобождения, вещички
складывали — наконец хотел он только в свою Прекрасную Ссылку, в свой милый
Уш-Терек! Да, милый! — удивительно, но именно таким представлялся его
ссыльный угол отсюда, из больницы, из крупного города, из этого сложно
заведенного мира, к которому Олег не ощущал умения пристроиться, да пожалуй
и желания тоже.
Уш-Терек значит «Три тополя». Он назван так по трЈм старинным тополям,
видным по степи за десять километров и дальше. Тополя стоят смежно. Они не
стройны по-тополиному, а кривоваты даже. Им, может быть, уж лет и по
четыреста. Достигнув высоты, они не погнали дальше, а раздались по сторонам
и сплели мощную тень над главным арыком. Говорят, и ещЈ были старые деревья
в ауле, но в 31-м году, когда БудЈнный давил казахов, их вырубили. А больше
такие не принимаются. Сколько сажали пионеры — обгладывают их козы на
первом взроете. Лишь американские клЈны взялись на главной улице перед
райкомом.
То ли место любить на земле, где ты выполз кричащим младенцем, ничего
ещЈ не осмысливая, даже показаний своих глаз и {184} ушей? Или то, где
первый раз тебе сказали: ничего, идите без конвоя! сами идите!
Своими ногами! «Возьми постель твою и ходи!»
Первая ночь на полусвободе! Пока ещЈ присматривалась к ним комендатура,
в посЈлок не выпустили, а разрешили вольно спать под сенным навесом во дворе
МВД. Под навесом неподвижные лошади всю ночь тихо хрупали сено — и нельзя
было выдумать звука слаще!
Но Олег полночи заснуть не мог. ТвЈрдая земля двора была вся белая от
луны — и он пошЈл ходить, как шальной, наискось по двору. Никаких вышек не
было, никто на него не смотрел — и, счастливо спотыкаясь на неровностях
двора, он ходил, запрокинув голову, лицом в белое небо — и куда-то всЈ шЈл,
как будто боясь не успеть — как будто не в скудный глухой аул должен был
выйти завтра, а в просторный триумфальный мир. В тЈплом воздухе ранней южной
весны было совсем не тихо: как над большой разбросанной станцией всю ночь
перекликаются паровозы, так со всех концов посЈлка всю ночь до утра из своих
загонов и дворов трубно, жадно и торжествующе ревели ишаки и верблюды — о
своей брачной страсти, об уверенности в продолжении жизни. И этот брачный
рЈв сливался с тем, что ревело в груди у Олега самого.
Так разве есть место милей, чем где провЈл ты такую ночь?
И вот в ту ночь он опять надеялся и верил, хоть столько раз урекался.
После лагеря нельзя было назвать ссыльный мир жестоким, хотя и здесь на
поливе дрались кетменями за воду и рубали по ногам. Ссыльный мир был намного
просторней, легче, разнообразней. Но жестковатость была и в нЈм, и не так-то
легко пробивался корешок в землю, и не так-то легко было напитать стебель.
ЕщЈ надо было извернуться, чтоб комендант не заслал в пустыню глубже
километров на полтораста. ЕщЈ надо было найти глино-соломенную крышу над
головой и что-то платить хозяйке, а платить не из чего. Надо было покупать
ежедневный хлеб и что-то же в столовой. Надо было работу найти, а,
намахавшись киркою за семь лет, не хотелось всЈ-таки брать кетмень и идти в
поливальщики. И хотя были в посЈлке вдовые женщины уже с мазанками, с
огородами и даже с коровами, вполне готовые взять в мужья одинокого
ссыльного — продавать себя в мужья мнилось тоже рано: ведь жизнь как будто
не кончалась, а начиналась.
Раньше, в лагере, прикидывая, скольких мужчин не достаЈт на воле,
уверены были арестанты, что только конвоир от тебя отстанет — и первая
женщина уже твоя. Так казалось, что ходят они одинокие, рыдая по мужчинам, и
ни о чЈм не думают о другом. Но в посЈлке было великое множество детей, и
женщины держались как бы наполненные своей жизнью, и ни одинокие, ни девушки
ни за что не хотели так, а обязательно замуж, по честному, и строить домок
на виду посЈлка. Уштерекские нравы уходили в прошлое столетие.
И вот конвоиры давно отстали от Олега, а жил он всЈ так же {185} без
женщины, как и годы за колючей проволокой, хотя были в посЈлке писаные
вороные гречанки и трудолюбивые светленькие немочки.
В накладной, по которой прислали их в ссылку, написано было
н а в е ч н о, и Олег разумом вполне поддался, что будет навечно,
ничего другого нельзя было вообразить. А вот жениться здесь — что-то в
груди не пускало. То свалили Берию с жестяным грохотом пустого истукана — и
все ждали крутых изменений, а изменения приползали медленные, малые. То Олег
нашЈл свою прежнюю подругу — в красноярской ссылке, и обменялся письмами с
ней. То затеял переписку со старой ленинградской знакомой — и сколько-то
месяцев носил это в груди, надеясь, что она приедет сюда. (Но кто бросит
ленинградскую квартиру и приедет к нему в дыру?) А тут выросла опухоль, и
всЈ розняла своей постоянной необоримой болью, и женщины уже не стали ничем
привлекательнее просто добрых людей.
Как охватил Олег, было в ссылке не только угнетающее начало, известное
всем хоть из литературы (не та местность, которую любишь; не те люди,
которых бы хотелось), но и начало освобождающее, мало известное:
освобождающее от сомнений, от ответственности перед собой. Несчастны были не
те, кто посылался в ссылку, а кто получал паспорт с грязной 39-й паспортной
статьЈй и должен был, упрекая себя за каждую оплошность, куда-то ехать,
где-то жить, искать работу и отовсюду изгоняться. Но полноправно приезжал
арестант в ссылку: не он придумал сюда ехать, и никто не мог его отсюда
изгнать! За него подумало начальство, и он уже не боялся упустить где-то
лучшее место, не суетился, изыскивая лучшую комбинацию. Он знал, что идЈт
единственным путЈм, и это наполняло его бодростью.
И сейчас, начав выздоравливать, и стоя опять перед
неразбираемо-запутанной жизнью, Олег ощущал приятность, что есть такое
блаженное местечко Уш-Терек, где за него подумано, где всЈ очень ясно, где
его считают как бы вполне гражданином, и куда он вернЈтся скоро как домой.
Уже какие-то нити родства тянули его туда и хотелось говорить: у н а с.
Три четверти того года, который Олег пробыл до сих пор в Уш-Тереке, он
болел — и мало присмотрелся к подробностям природы и жизни, и мало
насладился ими. Больному человеку степь казалась слишком пыльной, солнце
слишком горячим, огороды слишком выжженными, замес саманов слишком тяжЈлым.
Но сейчас, когда жизнь, как те кричащие весенние ишаки, снова затрубила
в нЈм, Олег расхаживал по аллеям медгородка, изобилующего деревьями, людьми,
красками и каменными домами,— и с умилением восстанавливал каждую скупую
умеренную чЈрточку уш-терекского мира. И тот скупой мир был ему дороже —
потому что он был свой, до гроба свой, н а в е к и свой, а этот —
временный, прокатный.
И вспоминал он степной жусан — с горьким запахом, а таким родным! И
опять вспоминал жантак с колкими колючками. И {186} ещЈ колче того джингиль,
идущий на изгороди — а в мае цветЈт он фиолетовыми цветами, благоухающими
совсем, как сирень. И одурманивающее это дерево джиду — с запахом цветов до
того избыточно-пряным, как у женщины, перешедшей меру желания и надушенной
без удержу.
Как это удивительно, что русский, какими-то лентами душевными
припеленатый к русским перелескам и польцам, к тихой замкнутости
среднерусской природы, а сюда присланный помимо воли и навсегда,— вот он
уже привязался к этой бедной открытости, то слишком жаркой, то слишком
продуваемой, где тихий пасмурный день ощущается как отдых, а дождь — как
праздник, и вполне уже, кажется, смирился, что будет жить здесь до смерти. И
по таким ребятам, как Сарымбетов, Телегенов, Маукеев, братья Скоковы, он,
ещЈ и языка их не зная, кажется, и к народу этому привязался; он под налЈтом
случайных чувств, когда смешивается ложное с важным, под наивной
преданностью древним родам, понял его как в корне простодушный народ и
всегда отвечающий на искренность искренностью, на расположение
расположением.
Олегу — тридцать четыре года. Все институты обрывают приЈм в тридцать
пять. Образования ему уже никогда не получить. Ну, не вышло — так не вышло.
Только недавно от изготовщика саманов он сумел подняться до помощника
землеустроителя (не самого землеустроителя, как соврал Зое, а только
помощника, на триста пятьдесят рублей). Его начальник, районный
землеустроитель, плохо знает цену деления на рейке, поэтому работать бы
Олегу всласть, но и ему работы почти нет: при розданных колхозам актах на
вечное (тоже вечное) пользование землЈй, ему лишь иногда достаЈтся отрезать
что-нибудь от колхозов в пользу расширяющихся посЈлков. Куда ему до мираба
— до властителя поливов мираба, спиной своей чувствующего малейший наклон
почвы! Ну, вероятно, с годами Олег сумеет устроиться лучше. Но даже и сейчас
— почему с такой теплотой вспоминает он об Уш-Тереке, и ждЈт конца лечения,
чтоб только вернуться туда, дотянуться туда хоть вполздорова?
Не естественно ли было бы озлобиться на место своей ссылки, ненавидеть
и проклинать его? Нет, даже то, что взывает к батогу сатиры,— и то видится
Олегу лишь анекдотом, достойным улыбки. И новый директор школы Абен
Берденов, который сорвал со стены «Грачей» Саврасова и закинул их за шкаф
(там церковь он увидел и счЈл это религиозной пропагандой). И заврайздравом,
бойкая русачка, которая с трибуны читает доклад районной интеллигенции, а
из-под полы загоняет местным дамам по двойной цене новый крепдешин, пока не
появится такой и в Раймаге. И машина скорой помощи, носящаяся в клубах пыли,
но частенько совсем не с больными, а по нуждам райкома как легковая, а то
развозя по квартирам начальства муку и сливочное масло. И «оптовая» торговля
маленького розничного Орембаева: в его продуктовом магазинчике никогда
ничего нет, на крыше — гора пустых ящиков от проданного товара, он
премирован за перевыполнение плана и {187} постоянно дремлет у двери
магазина. Ему лень взвешивать, тень пересыпать, заворачивать. Снабдивши всех
сильных людей, он дальше намечает по его мнению достойных, и тихо
предлагает: «Бери ящик макарон — только целый», «бери мешок сахара —
только целый». Мешок или ящик отправляются прямо со склада на квартиру, а
записываются Орембаеву в розничный оборот. Наконец, и третий секретарь
райкома, который возжелал сдать экстерном за среднюю школу, но не зная ни
одной из математик, прокрался ночью к ссыльному учителю и поднЈс ему шкурку
каракуля.
Это всЈ воспринимается с улыбкой потому, что это всЈ — после волчьего
лагеря. Конечно, что не покажется после лагеря — шуткой? что не покажется
отдыхом?
Ведь это же наслаждение — надеть в сумерках белую рубашку
(единственную, уже с продранным воротником, а уж какие брюки и ботинки — не
спрашивай) и пойти по главной улице посЈлка. Около клуба под камышЈвой
кровлей увидеть афишу: «новый трофейно-художественный фильм…» и юродивого
Васю, всех зазывающего в кино. Постараться купить самый дешЈвый билет за два
рубля — в первый ряд, вместе с мальчишками. А раз в месяц кутнуть — за два
с полтиной выпить в чайной, между шофЈров-чеченов, кружку пива.
Это восприятие ссыльной жизни со смехом, с постоянной радостью у Олега
сложилось больше всего от супругов Кадминых — гинеколога Николая Ивановича
и жены его Елены Александровны. Что б ни случилось с Кадмиными в ссылке, они
всегда повторяют:
— Как хорошо! Насколько это лучше, чем было! Как нам повезло, что мы
попали в это прелестное место!
Досталась им буханка светлого хлеба — радость! Сегодня фильм хороший в
клубе — радость! Двухтомник Паустовского в книжный магазин привезли —
радость! Приехал техник и зубы вставил — радость! Прислали ещЈ одного
гинеколога, тоже ссыльную,— очень хорошо! Пусть ей гинекология, пусть ей
незаконные аборты, Николай Иваныч общую терапию поведЈт, меньше денег, зато
спокойно. Оранжево-розово-ало-багряно-багровый степной закат — наслаждение!
Стройненький седенький Николай Иванович берЈт под руку круглую, тяжелеющую
не без болезни Елену Александровну, и они чинным шагом выходят за крайние
дома смотреть закат.
Но жизнь как сплошная гирлянда цветущих радостей начинается у них с
того дня, когда они покупают собственную землянку-развалюшку с огородом —
последнее прибежище в их жизни, как они понимают, последний кров, где им
вековать и умирать. (У них есть решение — умереть вместе: один умрЈт,
другой сопроводит, ибо зачем и для кого ему оставаться?) Мебели у них —
никакой, и заказывается старику Хомратовичу, тоже ссыльному, выложить им в
углу параллелепипед из саманов. Это получилась супружеская кровать — какая
широкая! какая удобная! Вот радость-то! ШьЈтся широкий матрасный мешок и
набивается соломой. Следующий {188} заказ Хомратовичу — стол, и притом
круглый. Недоумевает Хомратович: седьмой десяток на свете живЈт, никогда
круглого стола не видел. Зачем круглый? «Нет уж, пожалуйста! — чертит
Николай Иванович своими белыми ловкими гинекологическими руками.— Уж
обязательно круглый!» Следующая забота — достать керосиновую лампу не
жестяную, а стеклянную, на высокой ножке, и не семилинейную, а обязательно
десятилинейную — и чтоб ещЈ стЈкла к ней были. В Уш-Тереке такой нет, это
достаЈтся постепенно, привозится добрыми людьми издалека,— но вот на
круглый стол ставится такая лампа, да ещЈ под самодельным абажуром — и
здесь, в Уш-Тереке, в 1954 году, когда в столицах гоняются за торшерами и
уже изобретена водородная бомба — эта лампа на круглом самодельном столе
превращает глинобитную землянку в роскошную гостиную предпрошлого века. Что
за торжество! Они втроЈм садятся вокруг, и Елена Александровна говорит с
чувством:
— Ах, Олег, как хорошо мы сейчас живЈм! Вы знаете, если не считать
детства — это самый счастливый период всей моей жизни!
Потому что ведь — она права! — совсем не уровень благополучия делает
счастье людей, а — отношения сердец и наша точка зрения на нашу жизнь. И то
и другое — всегда в нашей власти, а значит, человек всегда счастлив, если
он хочет этого, и никто не может ему помешать.
До войны они жили под Москвой со свекровью, и та была настолько
непримирима и пристальна к мелочам, а сын к матери настолько почтителен, что
Елена Александровна — уже женщина средних лет, самостоятельной судьбы и не
первый раз замужем, чувствовала себя постоянно задавленной. Эти годы она
называет теперь своим «средневековьем». Нужно было случиться большому
несчастью, чтобы свежий воздух хлынул в их семью.
И несчастье обрушилось — сама же свекровь и потянула ниточку: в первый
год войны пришЈл человек без документов и попросил укрытия. Совмещая
крутость к семейным с общими христианскими убеждениями, свекровь приютила
дезертира — и даже без совета с молодыми. Две ночи переночевал дезертир,
ушЈл, где-то был пойман и на допросе указал дом, который его принял. Сама
свекровь была уже под восемьдесят, еЈ не тронули, но сочтено было полезным
арестовать пятидесятилетнего сына и сорокалетнюю невестку. На следствии
выясняли, не родственник ли им дезертир, и если б оказался родственник, это
сильно смягчило бы следствие: это было бы простым шкурничеством, вполне
понятным и даже извинимым. Но был дезертир им — никто, прохожий, и получили
Кадмины по десятке не как пособники дезертира, но как враги отечества,
сознательно подрывающие мощь Красной армии. Кончилась война — и тот
дезертир был отпущен по великой сталинской амнистии 1945 года (историки
будут голову ломать-не поймут, почему именно дезертиров простили прежде всех
— и без ограничений). Он и забыл, что в каком-то доме ночевал, что кого-то
потянул за собой. А Кадминых та амнистия нисколько не коснулась: {189} ведь
они были не дезертиры, они были враги. Они и по десятке отбыли — их не
отпустили домой: ведь они не в одиночку действовали, а группой, организацией
— муж да жена! — и полагалось им в вечную ссылку. Предвидя такой исход,
Кадмины заранее подали прошения, чтобы хоть в ссылку-то их послали в одно
место. И как будто никто прямо не возражал, и как будто просьба была
довольно законная — а всЈ-таки мужа послали на юг Казахстана, а жену — в
Красноярский край. Может, их хотели разлучить как членов одной
организации?.. Нет, это не в кару им сделали, не на зло, а просто в аппарате
министерства внутренних дел не было же такого человека, чья обязанность была
бы соединять мужей и жЈн — вот и не соединили. Жена, под пятьдесят лет, но
с опухающими руками и ногами, попала в тайгу, где ничего не было кроме
лесоповала, уже так знакомого по лагерю. (Но и сейчас вспоминает енисейскую
тайгу — какие пейзажи!) Год ещЈ писали они жалобы — в Москву, в Москву, в
Москву — и тогда только пришЈл спецконвой — и повЈз Елену Александровну
сюда, в Уш-Терек.
И ещЈ бы было им теперь не радоваться жизни! не полюбить Уш-Терек! и
свою глинобитную хибарку! Какого ещЈ им было желать другого доброденствия?
Вечно — так вечно, пусть будет так! За вечность можно вполне изучить
климат Уш-Терека! Николай Иванович вывешивает три термометра, ставит банку
для осадков, а за силой ветра заходит к Инне ШтрЈм — десятикласснице,
ведущей государственный метеопункт. ЕщЈ что там будет на метеопункте, а уж у
Николая Иваныча заведен метеожурнал с завидной статистической строгостью.
ЕщЈ ребЈнком он воспринял от отца, инженера путей сообщения, жажду
постоянной деятельности и любовь к точности и порядку. Да уж педант ли был
Короленко, но и тот говорил (а Николай Иваныч цитирует), что «порядок в
делах соблюдает наш душевный покой». И ещЈ любимая поговорка доктора
Кадмина: «Вещи знают свои места». Вещи сами знают, а мы только не должны им
мешать.
Для зимних вечеров есть у Николая Ивановича любимое досужное занятие:
переплЈтное ремесло. Ему нравится претворять лохматые, разлезлые, гибнущие
книги в затянутый радостный вид. Даже и в Уш-Тереке сделали ему переплЈтный
пресс и преострый обрезной ножичек.
Едва только куплена землянка — и месяц за месяцем Кадмины на всЈм
экономят, донашивают всЈ старенькое, а деньги копят на батарейный
радиоприЈмник. ЕщЈ надо договориться в культмаге с продавцом-курдом, чтоб он
задержал им батареи, когда будут, батареи отдельно приходят и не всегда. ЕщЈ
надо переступить немой ужас всех ссыльных перед радиоприЈмником: что
подумает оперуполномоченный? не для Би-Би-Си ли вся затея? Но ужас
переступлен, батареи доставлены, приЈмник включЈн — и музыка, райская для
арестантского уха и чистая при батарейном питании — Пуччини, Сибелиус,
Бортнянский — каждый день по выбору {190} из программы включается в
кадминской халупке. И вот — наполнен и переполнен их мир, уже не всасывать
ему извне, но выдавать избыточное.
А с весны — вечера для радио короче, да зато заботит огород. Десять
соток своего огорода разбивает Николай Иванович с такой замысловатостью и
энергией, что куда там старый князь Болконский со всеми Лысыми Горами и
особым архитектором. По больнице Николай Иванович в шестьдесят лет ещЈ очень
жив, исполняет полторы ставки и в любую ночь бежит принимать роды. По
посЈлку он не ходит, а носится, не стесняясь седой бороды, и только
развевает полами парусинового пиджачка, сшитого Еленой Александровной. А вот
к лопате у него уже сил мало — полчаса утром, и начинает задыхаться. Но
пусть отстают руки и сердце, а планы стройны до идеала. Он водит Олега по
голому своему огороду, счастливо отмеченному двумя деревцами по задней меже,
и хвалится:
— Вот тут, Олег, сквозь весь участок пройдЈт прешпект. По левую
сторону, вы когда-нибудь увидите, три урюка, они уже посажены. По правую
руку будет разбит виноградник, он несомненно примется. В конце же прешпект
упрЈтся в беседку — в самую настоящую беседку, которой ещЈ не видел
Уш-Терек! Основы беседки уже заложены — вот этот полукруглый диван из
саманов — (всЈ тот же Хомратович: «зачем полукруглый?») — и вот эти прутья
— по ним поднимется хмель. Рядом будут благоухать табаки. ДнЈм мы будем
здесь прятаться от зноя, а вечерами — пить чай из самовара, милости прошу!
— (Впрочем, и самовара ещЈ нет.)
Что там в будущем вырастет у них — неизвестно, а чего уже сегодня нет
— картошки, капусты, огурцов, помидоров и тыкв, того, что есть у соседей.
«Но ведь это же купить можно!» — возражают Кадмины. Поселенцы Уш-Терека —
народ хозяйственный, держат коров, свиней, овец, кур. Не вовсе чужды
животноводству и Кадмины, но беспрактичное у них направление фермы: одни
только собаки да кошки. Кадмины так понимают, что и молоко, и мясо можно
принести с базара — но где купишь собачью преданность? Разве за деньги
будут так прыгать на тебя лопоухий черно-бурый Жук, огромный, как медведь, и
острый пронырливый маленький Тобик, весь белый, но с подвижными чЈрными
ушками?
Любовь к животным мы теперь не ставим в людях ни в грош, а над
привязанностью к кошкам даже непременно смеЈмся. Но разлюбив сперва животных
— не неизбежно ли мы потом разлюбливаем и людей?
Кадмины любят в каждом своЈм звере не шкурку, а личность. И та общая
душевность, которую излучают супруги, безо всякой дрессировки почти
мгновенно усваивается и их животными. Животные очень ценят, когда Кадмины с
ними разговаривают, и подолгу могут слушать. Животные дорожат обществом
своих хозяев и горды их повсюду сопровождать. Если Тобик лежит в комнате (а
доступ в комнаты собакам не ограничен) и видит, что Елена Александровна
надевает пальто и берЈт сумку,— он не {191} только сразу понимает, что
сейчас будет прогулка в посЈлок — но срывается с места, бежит за Жуком в
сад и тотчас возвращается с ним. На определЈнном собачьем языке он там ему
передал о прогулке — и Жук прибежал возбуждЈнный, готовый идти.
Жук хорошо знает протяжЈнность времени. Проводив Кадминых до кино, он
не лежит у клуба, уходит, но к концу сеанса всегда возвращается. Один раз
картина оказалась совсем короткой — и он опоздал. Сколько было горя сперва,
и сколько потом прыжков!
Куда псы никогда не сопровождают Николая Ивановича — это на работу,
понимая, что было бы нетактично. Если в предвечернее время доктор выходит за
ворота своим лЈгким молодым шагом, то по каким-то душевным волнам собаки
безошибочно знают — пошЈл ли он проведать роженицу (и тогда не идут) или
купаться — и тогда идут. Купаться далеко — в реке Чу, за пять километров.
Ни местные, ни ссыльные, ни молодые, ни средолетние не ходят туда ежедневно
— далеко. Ходят только мальчишки да доктор Кадмин с собаками. Собственно,
это единственная из прогулок, не доставляющая собакам прямого удовольствия:
дорожка по степи жЈсткая и с колючками, у Жука больные изрезанные лапы, а
Тобик, однажды искупанный, очень боится снова попасть в воду. Но чувство
долга — выше всего, и они проделывают с доктором весь путь. Только за
триста безопасных метров от реки Тобик начинает отставать, чтоб его не
схватили, извиняется ушами, извиняется хвостом и ложится. Жук идЈт до самого
обрыва, здесь кладЈт своЈ большое тело и, как монумент, наблюдает купание
сверху.
Долг провожать Тобик распространяет и на Олега, который часто бывает у
Кадминых. (Так, наконец, часто, что это тревожит оперуполномоченного, и он
порознь допрашивает: «а почему вы так близки? а что у вас общего? а о чЈм вы
разговариваете?») Жук может и не провожать Олега, но Тобик обязан и даже в
любую погоду. Когда на улице дождь и грязно, лапам будет холодно и мокро,
очень Тобику не хочется, он потянется на передних лапах и потянется на
задних — а всЈ-таки пойдЈт! Впрочем, Тобик же — и почтальон между
Кадмиными и Олегом. Нужно ли сообщить Олегу, что сегодня интересный фильм,
или очень хорошая будет музыкальная передача, или что-то важное появилось в
продуктовом, в универмаге — на Тобика надевается матерчатый ошейник с
запиской, пальцем ему показывают направление и твердо говорят: «К Олегу!» И
в любую погоду он послушно семенит к Олегу на своих тонких ногах, а придя и
не застав дома, дожидается у двери. Самое удивительное, что никто его этому
не учил, не дрессировал, а он с первого раза всЈ понял и стал так делать.
(Правда, подкрепляя его идейную твЈрдость, Олег всякий раз выдаЈт ему за
почтовый рейс и материальное поощрение.)
Жук — ростом и статью с немецкую овчарку, но нет в нЈм овчарской
настороженности и злобности, его затопляет добродушие крупного сильного
существа. Ему уж лет немало, он знал многих хозяев, а Кадминых выбрал сам.
Перед тем он принадлежал {192} духанщику (заведующему чайной). Тот держал
Жука на цепи при ящиках с пустой посудой, иногда для забавы отвязывал и
натравливал на соседских псов. Жук дрался отважно и наводил на здешних
жЈлтых вялых псов ужас. Но в одно из таких отвязываний он побывал на
собачьей свадьбе близ дома Кадминых, что-то почувствовал душевное в их дворе
— и стал сюда бегать, хоть тут его не кормили. Духанщик уезжал и подарил
Жука своей ссыльной подруге Эмилии. Та сытно кормила Жука — а он всЈ равно
срывался и уходил к Кадминым. Эмилия обижалась на Кадминых, уводила Жука к
себе, опять сажала на цепь — а он всЈ равно срывался и уходил. Тогда она
привязала его цепью к автомобильному колесу. Вдруг Жук увидел со двора, что
по улице идЈт Елена Александровна, даже нарочно отвернувшись. Он рванулся —
и как ломовая лошадь, хрипя, протащил автомобильное колесо метров сто на
своей шее, пока не свалился. После этого Эмилия отступилась от Жука. И у
новых хозяев Жук быстро перенял доброту как главную норму поведения. Все
уличные собаки совсем перестали его бояться, и с прохожими Жук стал
приветлив, хотя не искателен.
Однако, любители стрелять в живое были и в Уш-Тереке. Не промышляя
лучшей дичи, они ходили по улицам и, пьяные, убивали собак. Дважды стреляли
уже в Жука. Теперь он боялся всякого наведенного отверстия- и фотообъектива
тоже, не давался фотографировать.
Были у Кадминых ещЈ и коты — избалованные и капризные, и любящие
искусство — но Олег, гуляя сейчас по аллеям мед-городка, представил себе
именно Жука, огромную добрую голову Жука, да не просто на улице — а в
заслон своего окна: внезапно в окне Олега появляется голова Жука — это он
встал на задние и заглядывает как человек. Это значит — рядом прыгает Тобик
и уже на подходе Николай Иванович.
И с умилением Олег почувствовал, что он вполне доволен своей долей, что
он вполне смирЈн со ссылкой, и только здоровья одного он просит у неба, и не
просит больших чудес.
Вот так и жить, как Кадмины живут — радоваться тому, что есть! Тот и
мудрец, кто доволен немногим.
Кто — оптимист? Кто говорит: вообще в стране всЈ плохо, везде — хуже,
у нас ещЈ хорошо, нам повезло. И счастлив тем, что есть, и не терзается. Кто
— пессимист? Кто говорит: вообще в нашей стране всЈ замечательно, везде —
лучше, только у нас случайно плохо.
Сейчас — только бы лечение как-нибудь перетерпеть! Как-нибудь
выскочить из этих клещей — рентгенотерапии, гормонотерапии — не до конца
уродом. Как-нибудь сохранить либидо и там что ещЈ полагается! — потому что
без этого, без этого…
И — ехать в Уш-Терек. И больше впрохолость не жить! Жениться!
Зоя вряд ли поедет. А если б и поехала — то через полтора года. Ждать
опять, ждать опять, всю жизнь ждать! {193}
Жениться можно на Ксане. Что за хозяйка! — тарелки простые перетирает,
полотенце через плечо перебросит — царица! — глаз не оторвать. С ней
прочно можно жить — и дом будет на славу, и дети будут виться.
А можно — на Инне ШтрЈм. Немного страшно, что ей только восемнадцать
лет. Но ведь это и тянет! ЕщЈ у неЈ улыбка какая-то рассеянно-дерзкая,
задумчиво-вызывающая. Но ведь это и тянет…
Так не верить же никаким всплескам, никаким бетховенским ударам! Это
всЈ — радужные пузыри. Сердце сжать — и не верить! Ничего не ждать от
будущего — лучшего!
То, что есть — будь рад тому!
Вечно — так вечно.

———
21

Олегу посчастливилось встретить еЈ в самых дверях клиники. Он
посторонился, придерживая для неЈ дверь, но если б и не посторонился — она
с таким порывом шла, чуть наклоняясь вперЈд, что пожалуй и сшибла бы.
Он сразу охватил: на шоколадных волосах голубой берет, голову,
поставленную как против ветра, и очень уж своенравного покроя пальто —
какой-то длинный невероятный хляст, застЈгнутый у горла.
Если б он знал, что это — дочь Русанова, он наверно бы вернулся. А так
— пошЈл вышагивать по своей отобщЈнной тропке.
Авиета же без труда получила разрешение подняться наверх в палату,
потому что отец еЈ был очень слаб, а день четверг — посетительный. Пальто
она сняла, и на бордовый свитер ей накинули белый халатик, такой маленький,
что разве в детстве она могла бы надеть его в рукава.
После вчерашнего третьего укола Павел Николаевич, действительно, очень
ослабел и без крайней нужды совсем уже не выбирал ног из-под одеяла. Он и
ворочался мало, очков не надевал, не встревал в разговоры. В нЈм пошатнулась
его постоянная воля, и он отдался своей слабости. Опухоль, на которую он
сперва досадовал, потом боялся еЈ, теперь вошла в права — и уже не он, а
она решала, что же будет.
Павел Николаевич знал, что Авиета прилетает из Москвы, сегодня утром
ждал еЈ. Он ждал еЈ, как всегда, с радостью, но сегодня отчасти и с
тревогой: решено было, что Капа расскажет ей о письме Миная, о Родичеве и
Гузуне всЈ, как оно есть. До сих пор ей это было знать ни к чему, но теперь
нужна была еЈ голова и совет. Авиета была разумница, никогда ни в чЈм она не
думала, хуже, чем родители, а всЈ-таки немножко было и тревожно: как она
воспримет эту историю? сумеет ли перенестись и понять? не осудит ли с
беззаботного плеча?
И в палату Авиета вошла как против ветра, с порывом, хотя {194} одна
рука у неЈ занята была тяжЈлой сумкой, а другая удерживала халат на плечах.
Свежее молодое лицо еЈ было сияющим, не было того постного сострадания, с
которым подходят к постелям тяжело больных и которое Павлу Николаевичу
больно было бы видеть у дочери.
— Ну, отец! Ну, что же ты, отец! — оживлЈнно здоровалась она, садясь
к нему на койку и искренно, без усилия, целуя и в правую, и в левую уже
несвежие зарастающие щЈки.— Ну? Как ты сегодня чувствуешь? Ну-ка скажи
точно! Ну-ка, скажи!
ЕЈ цветущий вид и бодрая требовательность поддали немного сил Павлу
Николаевичу, и он слегка оживился.
— Ну, как тебе сказать? — размеренно, слабо говорил он, сам с собой
выясняя.— Пожалуй, она не уменьшилась, нет. Но вот такое есть ощущение,
будто стало немного свободнее двигать головой. Немного свободнее. Меньше
давит, что ли.
Дочь, не спрашивая, но и нисколько не причиняя боли, раздвинула у отца
воротник и ровно посередине смотрела — так смотрела, будто она врач и
каждый день имела возможность сравнивать.
— Ну, и ничего ужасного! — определила она.— Увеличенная железа и
только. Мама мне такого написала, я думала здесь — ой! Вот, говоришь, стало
свободнее. Значит, уколы помогают. Значит, помогают. А потом ещЈ меньше
станет. А станет в два раза меньше — тебе она и мешать не будет, ты можешь
хоть выписаться.
— Да, действительно,— вздохнул Павел Николаевич.— Если бы в два раза
меньше, так можно было б и жить.
— И дома лечиться!
— Ты думаешь, дома можно было б уколы?
— А почему нет? Ты к ним привыкнешь, втянешься — и сможешь продолжать
дома. Мы это обговорим, мы это подумаем!
Павел Николаевич повеселел. Уж там разрешат ли уколы дома или нет, но
сама решимость дочери идти на штурм и добиваться наполняла его гордостью.
Авиета была наклонена к нему, и он без очков хорошо видел еЈ прямое честное
открытое лицо, такое энергичное, живое, с подвижными ноздрями, с подвижными
бровями, чутко вздрагивающими на всякую несправедливость. Кто это? —
кажется Горький, сказал: если дети твои не лучше тебя, то зря ты родил их, и
жил ты тоже зря. А вот Павел Николаевич жил не зря.
ВсЈ-таки он беспокоился, знает ли она о том, и что скажет сейчас.
Но она не спешила переходить к тому, а ещЈ спрашивала о лечении, и что
тут за врачи, и тумбочку его проверила, посмотрела, что он съел, а что
испортилось, и заменила новым.
— Я тебе вина укрепляющего привезла, пей по рюмочке. Красной икрицы
привезла, ведь хочешь? И апельсинчиков, московских.
— Да пожалуй.
Тем временем она оглядела всю палату и кто тут в палате, и живым
движением лба показала ему, что — убожество невыносимое, но надо
рассматривать это с юмористической точки зрения.
Хотя никто их, как будто, не слушал, всЈ же она наклонилась к отцу
близко, и так стали они говорить друг для друга только. {195}
— Да, папа это ужасно,— сразу подступила Авиета к главному.— В
Москве это уже не новость, об этом много разговоров. Начинается чуть ли не
массовый пересмотр судебных дел.
— Массовый?!
— Буквально. Это сейчас какая-то эпидемия. Шараханье! Как будто колесо
истории можно повернуть назад! Да кто это может! И кто это смеет! Ну
хорошо,— правильно, неправильно их когда-то осудили,— но зачем же теперь
этих отдалЈнников возвращать сюда? Да пересаживать их сейчас в прежнюю жизнь
— это болезненный мучительный процесс, это безжалостно прежде всего по
отношению к ним самим! А некоторые умерли — и зачем же шевелить тени? Зачем
и у родственников возбуждать необоснованные надежды, мстительные чувства?..
И потом, что значит само слово «реабилитирован»? Ведь это ж не может
значить, что он полностью невиновен? Что-то обязательно там есть, только
небольшое.
Ах, какая ж умница! С какой горячностью правоты она говорила! ЕщЈ не
дойдя до своего дела, Павел Николаевич уже видел, что в дочери он встретит
поддержку всегда. Что Алла не могла откачнуться.
— И ты знаешь прямо случаи возвратов? Даже в Москву?
— Даже в Москву! — вот именно. А они в Москву-то и лезут теперь, им
там как мЈдом намазано. И какие бывают трагические случаи! Представляешь,
один человек живЈт совершенно спокойно, вдруг его вызывают — туда. На очную
ставку! — представляешь?..
Павла Николаевича повело, как от кислого. Алла заметила, но она всегда
доводила мысль до конца, она не могла остановиться.
— …И предлагают повторить, что там было сказано двадцать лет назад,
воображаешь? Кто это может помнить? И кому от этого тепло? Ну, если уж так
вам приспичило — так реабилитируйте, но без очных ставок! Но не треплите же
нервы людям! Ведь человек вернулся домой — и чуть не повесился!
Павел Николаевич лежал в испарине. ЕщЈ эта только мысль ему не
приходила в голову — что с Родичевым или с Ельчанским, или ещЈ с кем-нибудь
потребуют о ч н у ю с т а в к у!
— А кто этих дураков заставлял подписывать на себя небылицы! Пусть бы
не подписывали! — гибкая мысль Аллы охватывала все стороны вопроса.— Да
вообще как можно ворошить этот ад, не подумав о людях, кто тогда работал.
Ведь о них-то надо было подумать! Как им перенести эти внезапные перемены!
— Тебе мама — рассказала?..
— Да, папочка! Рассказала. И тебя здесь ничто не должно смутить! —
уверенными сильными пальцами она взяла отца за оба плеча.— Вот хочешь, я
скажу тебе, как понимаю: тот, кто идЈт и сигнализирует — это передовой,
сознательный человек! Он движим лучшими чувствами к своему обществу, и народ
это ценит и понимает. В отдельных случаях такой человек может и ошибиться.
Но не ошибается только тот, кто ничего не делает. Обычно же {196} он
руководится своим классовым чутьем — а оно никогда не подведЈт.
— Ну, спасибо, Алла! Спасибо! — Павел Николаевич почувствовал даже,
что слезы подходят к горлу, но освобождающие, добрые слезы.— Это хорошо ты
сказала: народ — ценит, народ — понимает.
Только глупая привычка пошла — искать н а р о д где-то обязательно
в н и з у.
Потной кистью он погладил прохладную кисть дочери.
— Это очень важно, чтобы молодые поняли нас, не осудили. Скажи, а как
ты думаешь… А в законе не найдут такой статьи, чтоб ещЈ теперь нас же…
вот, меня… привлекать, значит, за… ну, неправильные показания?
— Представь себе,— очень живо отозвалась Алла,— в Москве случайно я
была свидетельницей разговора, где обсуждались вот… подобные же опасения.
И был юрист, и он объяснил, что статья за так называемые ложные показания и
всего-то гласит до двух лет, а с тех пор два раза уже была под амнистией —
и совершенно исключено, чтобы кто-нибудь кого-нибудь привлЈк за ложные
показания! Так что Родичев и не пикнет, будь уверен!
Павлу Николаевичу показалось даже, что опухоль у него ещЈ посвободнела.
— Ах, ты моя умница! — счастливо облегчЈнно говорил он.— И всЈ ты
всегда знаешь! И везде ты всегда успеваешь. Сколько ты мне сил вернула!
И уже двумя руками взяв руку дочери, поцеловал еЈ благоговейно. Павел
Николаевич был бескорыстный человек. Интересы детей всегда были для него
выше своих. Он знал, что сам ничем не блещет, кроме преданности,
аккуратности и настойчивости. Но истинный расцвет он переживал в дочери — и
согревался в еЈ свете.
Алле надоело всЈ время удерживать на плечах условный белый халатик, он
сваливался, и теперь она, рассмеявшись, бросила его на спинку кровати сверх
температурного графика отца. Ни врачи, ни сестры не входили, такое было
время дня.
И осталась Алла в своЈм бордовом свитере — новом, в котором отец еЈ
ещЈ не видел. Широкий белый весЈлый зигзаг шЈл по этому свитеру с обшлага на
обшлаг через два рукава и грудь, и очень приходился этот энергичный зигзаг к
энергичным движениям Аллы.
Никогда отец не ворчал, если деньги шли на то, чтоб хорошо одевалась
Алла. Доставали вещи с рук, и импортные,— и была одета Алла смело, гордо,
вполне выявляя свою крупную ясную привлекательность, так совмещЈнную с
твЈрдым ясным умом.
— Слушай,— тихо спрашивал отец,— а помнишь, я тебя просил узнать:
вот это странное выражение… нет-нет да встретится в чьей-нибудь речи или
статье — культ личности?.. Это — неужели намекают на…?
Даже воздуха не хватало Павлу Николаевичу вымолвить ещЈ слово дальше.
{197}
— Боюсь, что да, папа… Боюсь, что да… На писательском съезде,
например, несколько раз так говорили. И главное, никто не говорит прямо — а
все делают вид, что понимают.
— Слушай, но это же просто — кощунство!.. Как же смеют, а?
— Стыд и позор! Кто-то пустил — и вот вьЈтся, вьЈтся… Ну, правда,
говорят и «культ личности», но одновременно говорят и «великий
продолжатель». Так что надо не сбиться, ни туда ни сюда. Вообще, папа, нужно
гибко смотреть. Нужно быть отзывчивым к требованиям времени. Я огорчу тебя,
папа, но — нравится нам, не нравится — а каждому новому периоду мы должны
быть созвучны! Я там сейчас насмотрелась! Я побывала в писательской среде, и
немало,— ты думаешь, писателям легко перестраиваться, вот за эти два года?
Оч-чень сложно! Но какой это опытный, какой это тактичный народ, как
многому у них научишься!
За четверть часа, что Авиета сидела перед ним и быстрыми точными своими
репликами разила мрачных чудовищ прошлого и освобождала светлый простор
впереди, Павел Николаевич зримо поздоровел, подбодрился, и ему совсем сейчас
не хотелось разговаривать о своей постылой опухоли, и казалось уже ненужным
хлопотать о переводе в другую клинику,— а только хотелось слушать радостные
рассказы дочери, вдыхать этот порыв ветра, исходящий от неЈ.
— Ну говори же, говори,— просил он.— Ну, что в Москве? Как ты
съездила?
— Ах! — Алла покружила головой, как лошадь от слепня.— Разве Москву
можно передать? В Москве нужно жить! Москва — это другой мир! В Москву
съездишь — как заглянешь на пятьдесят лет вперЈд! Ну, во-первых, в Москве
все сидят смотрят телевизоры…
— Скоро и у нас будут.
— Скоро!.. Да это ж не московская программа будет, что это за
телевизоры! Ведь прямо жизнь по Уэльсу: сидят, смотрят телевизоры! Но я тебе
шире скажу, у меня такое ощущение, я это быстро схватываю, что подходит
полная революция быта! Я даже не говорю о холодильниках, или стиральных
машинах, гораздо сильнее всЈ изменится. То там, то здесь какие-то сплошь
стеклянные вестибюли. В гостиницах ставят столики низкие — совсем низкие,
как у американцев, вот так. Сперва даже не знаешь, как к нему приладиться.
Абажуры матерчатые, как у нас дома — это теперь позор, мещанство, только
стеклянные! Кровати со спинками — это теперь стыд ужасный, а просто —
низкие широкие софы или тахты… Комната принимает совсем другой вид.
Вообще, меняется весь стиль жизни… Ты этого не можешь представить. Но мы с
мамой уже говорили — придЈтся многое нам решительно менять. Да ведь у нас и
не купишь, из Москвы ж и везти… Ну, есть конечно, и очень вредные моды,
достойные только осуждения. Лохматые причЈски, прямо нарочно лохматые, как
будто с постели только встала.
— Это всЈ Запад! Хочет нас растлить. {198}
— Ну конечно. Но это отражается сразу и в культурной сфере, например в
поэзии.
По мере того, как от вопросов сокровенных Авиета переходила к
общедоступным, она говорила громче, нестеснЈнно, и еЈ слышали все в палате.
Но из этих всех один только ДЈмка оставил свои занятия и, отвлекаясь от
нылой боли, всЈ неотменнее тянущей его на операционный стол, слушал Авиету в
оба уха. Остальные не выказывали внимания или не было их на койках, и ещЈ
лишь Вадим Зацырко иногда поднимал глаза от чтения и смотрел в спину Авиете.
Вся спина еЈ, выгнутая прочным мостом, крепко обтянутая неразношенным
свитером, была равномерно густо-бордовая и только одно плечо, на которое
падал вторичный солнечный зайчик, отблеск открытого где-то окна,— плечо
было сочно-багряное.
— Да ты о себе больше! — просил отец.
— Ну, папа, я съездила — очень удачно. Мой стихотворный сборник
обещают включить в план издательства!! Правда, на следующий год. Но быстрей
— не бывает. Быстрей представить себе нельзя!
— Да что ты! Что ты, Алка? Да неужели через год мы будем в руках
держать..?
Лавиной радостей засыпала его сегодня дочь. Он знал, что она повезла в
Москву стихи, но от этих машинописных листиков до книги с надписью Алла
Русанова казалось непроходимо далеко.
— Но как же тебе это удалось? Довольная собой, твердо улыбалась Алла.
— Конечно, если пойти просто так в издательство и предложить стихи —
кто там с тобой будет разговаривать? Но меня Анна Евгеньевна познакомила с
М*, познакомила с С*, я прочла им два-три стиха, им обоим понравилось — ну,
а дальше там кому-то звонили, кому-то записку писали, всЈ было очень просто.
— Это замечательно,— сиял Павел Николаевич. Он нашарил на тумбочке
очки и надел их, как если бы прямо сейчас предстояло ему взглянуть на
заветную книгу.
Первый раз в жизни ДЈмка видел живого поэта, да не поэта даже, а
поэтессу. Он и рот раскрыл.
— Вообще, я насмотрелась на их жизнь. Какие у них простые между собой
отношения! Лауреаты — а друг друга по именам. И какие сами они люди не
чванные, прямодушные. Мы представляем себе, что писатель — это сидит где-то
там за облаками, бледный лоб, не подойди! А — ничего подобного. Всем
радостям жизни они открыты, любят выпить, закусить, прокатиться — и всЈ это
в компании. Разыгрывают друг друга, да сколько смеха! Я бы сказала, они
именно
в е с е л о живут. А подходит время писать роман — замыкаются на даче,
два-три месяца и, пожалуйста, получите! Нет, я все усилия приложу, чтобы
попасть в Союз!
— А что ж, по специальности и работать не будешь? — немного
встревожился Павел Николаевич.
— Папа! — Авиета снизила голос: — У журналиста что за жизнь? Как
хочешь, лакейская должность. Дают задание — вот {199} так и так надо,
никакого простора, бери интервью с разных этих… знатных людей. Да разве
можно сравнить!..
— Алла, всЈ-таки я боюсь: а вдруг у тебя не получится?
— Да как может не получиться? Ты наивный. Горький говорил: любой
человек может стать писателем! Трудом можно достичь всего! Ну, а в крайнем
случае стану детским писателем.
— Вообще это очень хорошо- обдумывал Павел Николаевич.— Вообще это
замечательно. Конечно, надо, чтоб литературу брали в руки морально-здоровые
люди.
— И фамилия у меня красивая, не буду псевдонима брать. Да и внешние
качества у меня для литературы исключительные!
Но была и ещЈ опасность, которой дочь в порыве могла недооценивать.
— А представь себе — критика начнЈт тебя ругать? Ведь это у нас как
бы общественное порицание, это опасно!
Но с откинутыми прядями шоколадных волос бесстрашно смотрела Авиета в
будущее:
— То есть, очень серьЈзно меня ругать никогда не будут, потому что у
меня не будет идейных вывихов! По художественной части — пожалуйста, пусть
ругают. Но важно не пропускать повороты, какими полна жизнь. Например,
говорили: «конфликтов быть не должно»! А теперь говорят: «ложная теория
бесконфликтности». ПричЈм, если б одни говорили по-старому, а другие
по-новому, заметно было бы, что что-то изменилось. А так как все сразу
начинают говорить по-новому, без перехода — то и не заметно, что поворот.
Вот тут не зевай! Самое главное — быть тактичной и отзывчивой к дыханию
времени. И не попадЈшь под критику… Да! Ты ж книг просил, папочка, я тебе
книг принесла. Сейчас тебе и почитать, а то когда же?
И она стала доставать из сумки.
— Ну вот, «У нас уже утро», «Свет над землЈй», «Труженики мира», «Горы
в цвету»…
— Подожди, «Горы в цвету» я уже, вроде, читал…
— Ты читал «Земля в цвету», а это — «Горы в цвету». И вот ещЈ —
«Молодость с нами», это обязательно, прямо с этого начинай. Тут названия
сами поднимают сердце, я уж тебе такие подбирала.
— Это хорошо,— сказал Павел Николаевич.— А чувствительного ничего не
принесла?
— Чувствительного? Нет, папочка. Но я думала… у тебя такое
настроение…
— Это я всЈ сам знаю,— двумя пальцами махнул Павел Николаевич на
стопку.— Ты мне чего-нибудь поищи, ладно?
Она собралась уже уходить.
Но ДЈмка, который в своЈм углу долго мучился и хмурился, то ли от
неперетихающих болей в ноге, то ли от робости вступить в разговор с
блестящей девушкой и поэтессой,— теперь отважился и спросил. Спросил
непрочищенным горлом, ещЈ откашлявшись посреди фразы:
— Скажите, пожалуйста… А как вы относитесь к требованиям искренности
в литературе? {200}
— Что, что? — живо обернулась к нему Авиета, но с дарящей
полуулыбкой, потому что хриплость голоса достаточно выказывала ДЈмкину
робость.— И сюда эта искренность пролезла? Целую редакцию за эту
искренность разогнали, а она опять тут?
Авиета посмотрела на ДЈмкино непросвещЈнное неразвитое лицо. Не
оставалось у неЈ времени, но и под дурным влиянием оставлять этого пацана не
следовало.
— Слушайте, мальчик! — звонко, сильно, как с трибуны объявила она.—
Искренность никак не может быть главным критерием книги. При неверных мыслях
или чуждых настроениях искренность только усиливает вредное действие
произведения, искренность — в р е д н а! Субъективная искренность может
оказаться против правдивости показа жизни — вот эту диалектику вы
понимаете?
Трудно доходили мысли до ДЈмки, он взморщил весь лоб.
— Не совсем,— сказал он.
— Ну хорошо, я вам объясню.— У Авиеты широко были расставлены руки, и
белый зигзаг, как молния, бежал с руки на руку через грудь.— Нет ничего
легче взять унылый факт, как он есть, и описать его. Но надо глубоко
вспахать, чтобы показать те ростки будущего, которые не видны.
— Ростки…
— Что??
— Ростки сами должны прорасти,— торопился вставить ДЈм-ка,— а если
их пропахать, они не вырастут.
— Ну хорошо, мы не о сельском хозяйстве говорим. Мальчик! Говорить
народу правду — это совсем не значит говорить плохое, тыкать в недостатки.
Можно бесстрашно говорить о хорошем — чтоб оно стало ещЈ лучше! Откуда это
фальшивое требование так называемой «суровой правды»? Да почему вдруг правда
должна быть суровой? Почему она не должна быть сверкающей, увлекательной,
оптимистической! Вся литература наша должна стать праздничной! В конце
концов людей обижает, когда об их жизни пишут мрачно. Им нравится, когда о
ней пишут, украшая еЈ.
— Вообще с этим можно согласиться,— раздался сзади приятный чистый
мужской голос.— А зачем, правда, уныние нагонять?
Авиета не нуждалась, конечно, ни в каком союзнике, но по удачливости
своей знала, что если кто что и выскажет, то будет в еЈ пользу. Она
обернулась, сверкнув и к окну, навстречу зайчику, разворотом белого зигзага.
Выразительный молодой человек, еЈ сверстник, постукивал о зубы кончиком
чЈрного гранЈного автокарандаша.
— А для чего литература? — размышлял он то ли для ДЈмки, то для
Аллы.— Литература — чтобы развлечь нас, когда у нас настроение плохое.
— Литература — учитель жизни,— прогудел ДЈмка, и сам же покраснел от
неловкости сказанного.
Вадим закачнулся головой на затылок:
— Ну уж, и учитель, скажешь! В жизни мы как-нибудь и без {201} неЈ
разберЈмся. Что ж, писатели умней нас, практиков, что ли?
Он и Алла померились взглядами. Во взглядах они были равны: хоть
подходили по возрасту, и не могли не понравиться друг другу наружностью, но
каждый из них настолько шЈл своей уставленной дорогой жизни, что ни в каком
случайном взгляде не мог искать начала приключения.
— Роль литературы вообще сильно преувеличивают,— рассуждал Вадим.—
Превозносят книги, которые того не заслуживают. Например — «Гаргантюа и
Пантагрюэль». Не читавши, думаешь — это что-то грандиозное. А прочтЈшь —
одна похабщина, потерянное время.
— Эротический момент есть и у современных авторов. Он не лишний,—
строго возразила Авиета.— В сочетании и с самой передовой идейностью.
— Лишний,— уверенно отвЈл Вадим.— Не для того печатное слово, чтобы
щекотать страсти. Возбуждающее в аптеках продают.
И, не глядя больше на бордовой свитер, не ожидая, что она его
переубедит, опустил голову в книгу.
Авиету всегда огорчало, когда людские мысли не делились на две чЈтких
группы верных и неверных доводов, а расползались, расползались по
неожиданным оттенкам, вносящим только идейную путаницу, и вот, как сейчас,
нельзя было понять: что ж этот молодой человек — за неЈ или против? спорить
с ним или оставить так?
Она оставила так, и докончила опять ДЈмке:
— Так вот, мальчик, пойми. Описывать то, что е с т ь, гораздо легче,
чем описывать то, чего нет, но ты знаешь, что оно б у д е т. То, что мы
видим простыми глазами сегодня — это не обязательно правда. Правда — то,
что д о л ж н о б ы т ь, что будет завтра. Наше чудесное «завтра» и нужно
описывать!..
— А что ж будут завтра описывать? — морщил лоб туповатый мальчишка.
— Завтра?.. Ну, а завтра будут описывать послезавтра. Авиета уже
поднялась и стояла в проходе — крепкая, ладная, здоровая русаковская
порода. Павел Николаевич с удовольствием послушал и всю еЈ лекцию,
прочтЈнную ДЈмке.
Уже поцеловав отца, Алла ещЈ теперь бодро подняла расставленную
пятерню:
— Ну, отец, борись за здоровье! Борись, лечись, сбрасывай опухоль- и
н и о ч Ј м не беспокойся! ВсЈ-всЈ-всЈ будет отлично!

{202}

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

———
22

3 марта 1955
Дорогие Елена Александровна и Николай Иваныч! Вот вам загадочная
картинка, что это и где? На окнах — решЈтки (правда, только на первом
этаже, от воров, и фигурные — как лучи из одного угла, да и намордников
нет). В комнатах — койки с постельными принадлежностями. На каждой койке —
перепуганный человечек. С утра — пайка, сахар, чай (нарушение в том, что
ещЈ и завтрак). Утром — угрюмое молчание, никто ни с кем разговаривать не
хочет, зато вечерами — гул и оживлЈнное общее обсуждение. Споры об открытии
и закрытии форточек, и кому ждать лучшего, и кому худшего, и сколько
кирпичей в Самаркандской мечети. ДнЈм «дЈргают» поодиночке — на беседы с
должностными лицами, на процедуры, на свидания с родственниками. Шахматы,
книги. Приносят и передачи, получившие — гужуются с ними. Выписывают
кой-кому и дополнительное, правда — не стукачам (уверенно говорю, потому
что сам получаю). Иногда производят шмоны, отнимают личные вещи, приходится
утаивать их и бороться за право прогулки. Баня — крупнейшее событие и
одновременно бедствие: будет ли тепло? хватит ли воды? какое бельЈ получишь?
Нет смешней, когда приводят новичка, и он начинает задавать наивные вопросы,
ещЈ не представляя, что его ждЈт…
Ну, догадались?.. Вы, конечно, укажете, что я заврался: для пересыльной
тюрьмы — откуда постельные принадлежности? а для следственной — где же
ночные допросы? Предполагая, что это письмо будут проверять на уш-терекской
почте, уж я не вхожу в иные аналогии.
Вот такого житья-бытья в раковом корпусе я отбыл уже пять недель.
Минутами кажется, что опять вернулся в прежнюю жизнь, и нет ей конца. Самое
томительное то, что сижу — без срока, до особого распоряжения. (А от
комендатуры разрешение только ведь на три недели, формально я уже просрочил,
и могли бы меня судить как за побег.) Ничего не говорят, когда выпишут,
ничего не обещают. Они по лечебной инструкции должны, очевидно, выжать из
больного всЈ, что выжимается, и отпустят только когда кровь уже будет совсем
«не держать». {203}
И вот результаты: то лучшее, как вы его в прошлом письме назвали —
«эвфорическое» состояние, которое было у меня после двух недель лечения,
когда я просто радостно возвращался к жизни — всЈ ушло, ни следа. Очень
жалею, что не настоял тогда выписаться. ВсЈ полезное в моЈм лечении
кончилось, началось одно вредное.
Глушат меня рентгеном по два сеанса в день, каждый двадцать минут,
триста «эр» — и хотя я давно забыл боли, с которыми уезжал из Уш-Терека, но
узнал рентгеновскую тошноту (а может быть и от уколов, тут всЈ
складывается). Вот разберЈт грудь-и часами! Курить, конечно, бросил — само
бросилось. И такое противное состояние — не могу гулять, не могу сидеть,
одно только хорошее положение выискал (в нЈм и пишу вам сейчас, оттого
карандашом и не очень ровно): без подушки, навзничь, ноги чуть приподнять, а
голову даже чуть свесить с койки. Когда зовут на сеанс, то, входя в
аппаратную, где «рентгеновский» запах густой, просто боишься извергнуться.
ЕщЈ от этой тошноты помогают солЈные огурцы и квашеная капуста, но ни в
больнице, ни в мед-городке их конечно не достать, а из ворот больных не
выпускают. Пусть, мол, вам родные приносят. Родные!.. Наши родные в
красноярской тайге на четвереньках бегают, известно! Что остаЈтся бедному
арестанту? Надеваю сапоги, перепоясываю халат армейским ремнЈм и крадусь к
такому месту, где стена мед-городка полуразрушена. Там перебираюсь, перехожу
железную дорогу — и через пять минут на базаре. Ни на прибазарных улочках,
ни на самом базаре мой вид ни у кого не вызывает удивления или смеха. Я
усматриваю в этом духовное здоровье нашего народа, который ко всему привык.
По базару хожу и хмуро торгуюсь, как только зэки, наверно, умеют (на жирную
бело-жЈлтую курицу прогундосить: «и сколько ж, тЈтка, за этого
туберкулЈзного цыплЈнка просишь?»). Какие у меня рублики? а достались как?..
Говорил мой дед: копейка рубль бережЈт, а рубль — голову. Умный был у меня
дед.
Только огурцами и спасаюсь, ничего есть не хочется. Голова тяжЈлая,
один раз кружилась здорово. Ну, правда, и опухоли половины не стало, края
мягкие, сам еЈ прощупываю с трудом. А кровь тем временем разрушается, поят
меня специальными лекарствами, которые должны повысить лейкоциты (а что-то ж
и испортить!) и хотят «для провокации лейкоцитоза» (так у них и называется,
во язычок!) делать мне… молочные уколы! Ну чистое же варварство! Да вы
поднесите мне кружечку парного так! Ни за что не дамся колоть.
А ещЈ грозятся кровь переливать. Тоже отбиваюсь. Что меня спасает —
группа крови у меня первая, редко привозят.
Вообще, с заведующей лучевым отделением у меня отношения натянутые, что
ни встреча — то спор. Крутая очень женщина. Последний раз стали щупать мне
грудь и уверять, что «нет реакции на синэстрол», что я избегаю уколов,
обманываю еЈ. Я натурально возмутился (а на самом деле, конечно, обманываю).
{204}
А вот с лечащим врачом мне труднее твЈрдость проявить — и почему?
Потому что она мягкая очень. (Вы, Николай Иваныч, начали мне как-то
объяснять, откуда это выражение — «мягкое слово кость ломит». Напомните,
пожалуйста!) Она не только никогда не прикрикнет, но и бровей-то схмурить
как следует не умеет. Что-нибудь против моей воли назначает — и
потупляется. И я почему-то уступаю. Да некоторые детали нам с ней и трудно
обсуждать: она ещЈ молодая, моложе меня, как-то неловко спросить до конца.
Кстати, и миловидная очень.
Да и школярство в ней сидит, она тоже непрошибаемо верит в их
установленные методы лечения, и я не могу заставить еЈ усумниться. Вообще,
никто не снисходит до обсуждения этих методов со мной, никто не хочет взять
меня в разумные союзники. Мне приходится вслушиваться в разговоры врачей,
догадываться, дополнять несказанное, добывать медицинские книги — и вот так
выяснять для себя обстановку.
И всЈ равно трудно решить: как же мне быть? как поступить правильно?
Вот щупают часто над ключицами, а насколько это вероятно, что там
обнаружатся метастазы? Для чего они простреливают меня этими тысячами и
тысячами рентгеновских единиц? — действительно ли чтоб опухоль не начала
снова расти? или на всякий случай, с пятикратным и десятикратным запасом
прочности, как строятся мосты? или только в исполнение бесчувственной
инструкции, отойти от которой они не могут, иначе лишатся работы? Но я-то
мог бы и отойти! Я-то мог бы и разорвать этот круг, только скажите мне
истину!.. — не говорят.
Да я б разругался с ними и уехал давно — но тогда я теряю
с п р а в о ч к у от них — Богиню Справку! — а она ой-ой-ой как нужна
ссыльному! Может быть завтра комендант или опер захотят заслать меня ещЈ на
триста километров в пустыню дальше — а справочкой-то я и зацеплюсь:
нуждается в постоянном наблюдении, лечении,— извините, пожалуйста,
гражданин начальник! Как старому арестанту отказываться от медицинской
справки? — немыслимо!
И значит — опять хитрить, прикидываться, обманывать, тянуть — и
надоело же за целую жизнь!.. (Кстати, от слишком большой хитрости устаЈм мы
и ошибаемся. Сам же я всЈ и накликал письмом омской лаборантки, которое
просил вас прислать. Отдал — схватили его, подшили в историю болезни, и с
опозданием я понял, что на этом меня обманули: теперь они с уверенностью
дают гормонотерапию, а то бы, может, сомневались.) Справочку, справочку
получить — и оторваться отсюда по-хорошему, не ссорясь.
А вернусь в Уш-Терек, и чтоб опухоль никуда метастазов не кинула —
прибью еЈ ещЈ иссык-кульским корешком. Что-то есть благородное в лечении
сильным ядом: яд не притворяется невинным лекарством, он так и говорит: я —
яд! берегись! или — или! И мы знаем, на что идЈм.
Ведь не прошу же я долгой жизни! — и что загадывать вдаль?.. То я жил
всЈ время под конвоем, то я жил всЈ время под болями,— {205} теперь я хочу
немножечко прожить и без конвоя, и без болей, одновременно без того и без
другого — и вот предел моих мечтаний. Не прошу ни Ленинграда, ни
Рио-де-Жанейро, хочу в нашу заглушь, в наш скромный Уш-Терек. Скоро лето,
хочу это лето спать под звЈздами на топчане, так чтоб ночью проснуться — и
по развороту Лебедя и Пегаса знать, который час. Только вот это одно лето
пожить так, чтобы видеть звЈзды, чтоб не засвечивали их зонные фонари — а
после мог бы я и совсем не просыпаться. Да, и ещЈ хочу, Николай Иваныч, с
вами (и с Жуком, разумеется, и с Тобиком), когда будет спадать жара, ходить
степною тропочкой на Чу и там, где глубже, где воды выше колена, садиться на
песчаное дно, ноги по течению, и долго-долго так сидеть, неподвижностью
соревноваться с цаплей на том берегу.
Наша Чу не дотягивает ни до какого моря, ни озера, ни до какой большой
воды. Река, кончающая жизнь в песках! Река, никуда не впадающая, все лучшие
воды и лучшие силы раздарившая так, по пути и случайно,— друзья! разве это
не образ наших арестантских жизней, которым ничего не дано сделать, суждено
бесславно заглохнуть,— и всЈ лучшее наше — это один плЈс, где мы ещЈ не
высохли, и вся память о нас — в двух ладоньках водица, то, что протягивали
мы друг другу встречей, беседой, помощью.
Река, впадающая в пески!.. Но и этого последнего плЈса врачи хотят меня
лишить. По какому-то праву (им не приходит в голову спросить себя о праве)
они без меня и за меня решаются на страшное лечение — такое, как
гормонотерапия. Это же — кусок раскалЈнного железа, которое подносят
однажды — и делают калекой на всю жизнь. И так это буднично выглядит в
будничном быте клиники!
Я и раньше давно задумывался, а сейчас особенно, над тем: какова,
всЈ-таки, верхняя цена жизни? Сколько можно за неЈ платить, а сколько
нельзя? Как в школах сейчас учат: «Самое дорогое у человека — это жизнь,
она даЈтся один раз.» И значит — любой ценой цепляйся за жизнь… Многим из
нас лагерь помог установить, что предательство, что губленье хороших и
беспомощных людей — цена слишком высокая, того наша жизнь не стоит. Ну, об
угодничестве, лести, лжи — лагерные голоса разделялись, говорили, что цена
эта — сносная, да может так и есть.
Ну, а вот такая цена: за сохранение жизни заплатить всем тем, что
придаЈт ей же краски, запахи и волнение? Получить жизнь с пищеварением,
дыханием, мускульной и мозговой деятельностью — и всЈ. Стать ходячей
схемой. Такая цена — не слишком ли заломлена? Не насмешка ли она? Платить
ли? После семи лет армии и семи лет лагеря — дважды семи лет, дважды
сказочного или дважды библейского срока — и лишиться способности вызнавать,
где мужчина, где женщина — эта цена не лихо ли запрошена?
Вашим последним письмом (дошло быстро, за пять дней) вы меня
взбудоражили: что? у нас в районе — и геодезическая экспедиция? {206}
Это что б за радость была — стать у теодолита! хоть годик поработать
как человек! Да возьмут ли меня? Ведь обязательно пересекать комендантские
границы и вообще это всЈ — трижды секретно, без этого не бывает, а я —
человек запачканный. «Мост Ватерлоо» и «Рим — открытый город», которые вы
хвалите, мне теперь уже не повидать: в Уш-Тереке второй раз не покажут, а
здесь, чтобы пойти в кино, надо после выписки из больницы где-то ночевать, а
где же? Да ещЈ и не ползком ли я буду выписываться?
Вы предлагаете подбросить мне деньжишек. Спасибо. Сперва хотел
отказаться: всю жизнь избегал (и избег) быть в долгах. Но вспомнил, что
смерть моя будет не совсем безнаследная: бараний уш-терекский полушубок —
это ж всЈ-таки вещь! А двухметровое чЈрное сукно в службе одеяла? А перяная
подушка, подарок Мельничуков? А три ящика, сбитых в кровать? А две кастрюли?
Кружка лагерная? Ложка? Да ведро же? Остаток саксаула! Топор! Наконец,
керосиновая лампа! Я просто был опрометчив, что не написал завещания.
Итак, буду вам благодарен, если пришлЈте мне полторы сотни (не
больше!). Ваш заказ — поискать марганцовки, соды и корицы — принял.
Думайте и пишите: что ещЈ? Может быть, всЈ-таки, облегчЈнный утюг? Я припру,
вы не стесняйтесь.
По вашей, Николай Иванович, метеосводке вижу, что у вас ещЈ
холодновато, снег не сошЈл. А здесь такая весна, что даже неприлично и
непонятно.
Кстати, о метео. Увидите Инну ШтрЈм — передайте ей от меня очень
большой привет. Скажите, что я о ней часто здесь…
А может быть — и не надо…
Ноют какие-то неясные чувства, сам я не знаю: чего хочу? Чего право
имею хотеть?
Но когда вспоминаю утешительницу нашу, великую поговорку: «было ж
хуже!» — приободряюсь сразу. Кому-кому, но не нам голову ронять! Так ещЈ
побарахтаемся!
Елена Александровна замечает, что за два вечера написала десять писем.
И я подумал: кто теперь так помнит дальних и отдаЈт им вечер за вечером?
Оттого и приятно писать вам долгие письма, что знаешь, как вы прочтЈте их
вслух, и ещЈ перечтЈте, и ещЈ по фразам переберЈте и ответите на всЈ.
Так будьте всЈ так же благополучны и светлы, друзья мои!
Ваш Олег

{207}

———
23

Пятого марта на дворе выдался день мутный, с холодным мелким дождиком,
а в палате — пЈстрый, сменный: спускался в хирургическое ДЈмка, накануне
подписавший согласие на операцию, и подкинули двоих новичков.
Первый новичок как раз и занял ДЈмкину койку — в углу, у двери. Это
был высокий человек, но очень сутулый, с непрямою спиной, с лицом,
изношенным до старости. Глаза его были до того отЈчные, нижние веки до того
опущены, что овал, как у всех людей, превратился у него в круг — и на этом
круге белок выказывал нездоровую краснину, а светло-табачное, радужное
кольцо выглядело тоже крупней обычного из-за оттянутых нижних век. Этими
большими круглыми глазами старик будто разглядывал всех с неприятным
постоянным вниманием.
ДЈмка последнюю неделю был уже не свой: ломило и дЈргало его ногу
неутишно, он не мог уже спать, не мог ничем заниматься и еле крепился, чтобы
не вскрикивать, соседям не досаждать. И так его доняло, что нога уже
перестала ему казаться драгоценной для жизни, а проклятой обузой, от которой
избавиться бы полегче да поскорей. И операция, месяц назад представлявшаяся
ему концом жизни, теперь выглядела спасением.
Но хотя со всеми в палате пересоветовался ДЈмка, прежде чем поставить
подпись согласия, он ещЈ и сегодня, скрутив узелок и прощаясь, наводил так,
чтоб его успокаивали и убеждали. И Вадиму пришлось повторить уже говоренное:
что счастлив ДЈмка, что может так отделаться легко; что он, Вадим, с
удовольствием бы с ним поменялся.
А ДЈмка ещЈ находил возражения:
— Кость-то — пилой пилят. Просто пилят, как бревно. Говорят, под
любым наркозом слышно.
Но Вадим не умел и не любил долго утешать:
— Ну что ж, не ты первый. Выносят другие — и ты вынесешь. В этом, как
во всЈм, он был справедлив и ровен: он и себе утешения не просил и не
потерпел бы. Во всяком утешении уже было что-то мяклое, религиозное.
Был Вадим такой же собранный, гордый и вежливый, как и в первые дни
здесь, только горную смуглость его стало сгонять желтизной, да чаще
вздрагивали губы от боли и подЈргивало лоб от нетерпения, от недоумения.
Пока он только говорил, что обречЈн жить восемь месяцев, а ещЈ ездил верхом,
летал в Москву, встречался с Черегородцевым,—он на самом деле ещЈ уверен
был, что выскочит. Но вот уже месяц он лежал здесь — один месяц из тех
восьми, и уже, может быть, не первый, а третий или четвЈртый из восьми. И с
каждым днЈм становилось больней ходить — уже трудно было мечтать сесть на
коня и ехать в поле. Болело уже и в паху. Три книги из привезенных шести он
прочЈл, но меньше стало уверенности, что найти руды по водам — это одно
единственное нужное, и оттого не так уже пристально он читал, {208} не
столько ставил вопросительных и восклицательных знаков. Всегда считал Вадим
лучшей характеристикой жизни, если не хватает дня, так занят. Но вот что-то
стало ему дня хватать и даже оставаться, а не хватало — жизни. Обвисла его
струнная способность к занятиям. По утрам уже не так часто он просыпался,
чтоб заниматься в тишине, а иногда и просто лежал, укрывшись с головой, и
наплывало на него, что может быть поддаться да и кончить — легче, чем
бороться. Нелепо и жутко становилось ему от здешнего ничтожного окружения,
от дурацких разговоров, и разрывая лощЈную выдержку, ему хотелось
по-звериному взвыть на капкан: «ну, довольно шутить, отпусти ногу-то!»
Мать Вадима в четырЈх высоких приЈмных не добилась коллоидного золота.
Она привезла из России чагу, договорилась тут с санитаркой, чтоб та носила
ему банки настоя через день, сама же опять улетела в Москву: в новые
приЈмные, всЈ за тем же золотом. Она не могла примириться, что радиоактивное
золото где-то есть, а у сына метастазы будут просачиваться через пах.
ПодошЈл ДЈмка и к Костоглотову сказать последнее слово или услышать
последнее. Костоглотов лежал наискось на своей кровати, ноги подняв на
перильца, а голову свесив с матраса в проход. Так, перевЈрнутый для ДЈмки и
сам его видя перевЈрнутым, он протянул руку и тихо напутствовал (ему трудно
стало говорить громко, отдавалось что-то под лЈгкими).
— Не дрефь, ДЈмка. Лев Леонидович приехал, я видел. Он быстро
отхватит.
— Ну? — прояснел ДЈмка.— Ты сам видел?
— Сам.
— Вот хорошо бы!.. Вот хорошо, что я дотянул!
Да, стоило появиться в коридорах клиники этому верзиле-хирургу со
слишком длинными свисающими руками, как больные окрепли духом, будто поняв,
что вот именно этого долговязого тут и не хватало целый месяц. Если бы
хирургов сперва пропускали перед больными для показа, а потом давали
выбирать,— то многие записывались бы, наверно, ко Льву Леонидовичу. А ходил
он по клинике всегда со скучающим видом, но и вид-то его скучающий
истолковывался так, что сегодня — неоперационный день.
Хотя ничем не была плоха для ДЈмки Евгения Устиновна, хотя прекрасный
была хирург хрупенькая Евгения Устиновна, но совсем же другое настроение
было лечь под эти волосатые обезьяньи руки. Уж чем бы ни кончилось,
спасЈт-не спасЈт, но и своего промаха не сделает, в этом была почему-то у
ДЈмки уверенность.
На короткое время сродняется больной с хирургом, но сродняется ближе,
чем с отцом родным.
— А что, хороший хирург? — глухо спросил от бывшей ДЈмкиной кровати
новичок с отЈчными глазами. У него был застигнутый, растерянный вид. Он зяб,
и даже в комнате на нЈм был сверх пижамки бумазейный халат, распахнутый, не
опоясанный,— и озирался старик, будто он был взбужен ночным стуком в
одиноком доме, сошЈл с кровати и не знал — откуда беда. {209}
— М-м-м-м! — промычал ДЈмка, всЈ больше проясняясь, всЈ больше
довольный, как будто пол-операции с него свалилось.— Во парень! С
присыпочкой! А вам — тоже операция? А что у вас?
— Тоже,— только и ответил новичок, будто не слышал всего вопроса.
Лицо его не усвоило ДЈмкиного облегчения, никак не изменились его большие
круглые уставленные глаза — то ли слишком пристальные, то ли совсем ничего
не видящие.
ДЈмка ушЈл, новичку постелили, он сел на койку, прислонился к стене —
и опять молча уставился укрупнЈнными глазами. Он глазами не водил, а
уставлялся на кого-нибудь одного в палате и так долго смотрел. Потом всю
голову поворачивал — на другого смотрел. А может и мимо. Он не шевелился на
звуки и движения в палате. Не говорил, не отвечал, не спрашивал. Час прошЈл
— всего-то и вырвали из него, что он из Ферганы. Да от сестры услышали, что
его фамилия — Шулубин.
Он — филин был, вот кто он был, Русанов сразу признал: эти
кругло-уставленные глаза с неподвижностью. И без того была палата невесЈлая,
а уж этот филин совсем тут некстати. Угрюмо уставился он на Русанова и
смотрел так долго, что стало просто неприятно. На всех он так уставлялся,
будто все они тут были в чЈм-то виноваты перед ним. И уже не могла их
палатная жизнь идти прежним непринуждЈнным ходом.
Павлу Николаевичу был вчера двенадцатый укол. Уж он втянулся в эти
уколы, переносил их без бреда, но развились у него частые головные боли и
слабость. Главное выяснилось, что смерть ему не грозит, конечно,— это была
семейная паника. Вот уже не стало половины опухоли, а то, что ещЈ сидело на
шее, помягчело, и хотя мешало, но уже не так, голове возвращалась свобода
движения. Оставалась одна только слабость. Слабость можно перенести, в этом
даже есть приятное: лежать и лежать, читать «Огонек» и «Кроколил», пить
укрепляющее, выбирать вкусное, что хотелось бы съесть, говорить бы с
приятными людьми, слушать бы радио — но это уже дома. Оставалась бы одна
только слабость, если бы Донцова жЈстким упором пальцев не щупала б ему
больно ещЈ под мышками всякий раз, не надавливала бы как палкой. Она искала
чего-то, а месяц тут полежав, можно было догадаться, чего ищет: второй новой
опухоли. И в кабинет его вызывала, клала и щупала пах, так же остро больно
надавливая.
— А что, может переброситься? — с тревогой спрашивал Павел
Николаевич. Затмевалась вся его радость от спада опухоли.
— Для того и лечимся, чтоб — нет! — встряхивала головой Донцова.—
Но ещЈ много уколов надо перенести.
— ЕщЈ столько? — ужасался Русанов.
— Там видно будет.
(Врачи никогда точно не говорят.)
Он уже был так слаб от двенадцати, уже качали головами над его
анализами крови — а надо было выдержать ещЈ столько же? Не мытьЈм, так
катаньем болезнь брала своЈ. Опухоль спадала, а настоящей радости не было.
Павел Николаевич вяло проводил {210} дни, больше лежал. К счастью, присмирел
и Оглоед, перестал орать и огрызаться, теперь-то видно было, что он не
притворяется, укрутила болезнь и его. ВсЈ чаще он свешивал голову вниз и так
подолгу лежал, сожмурив глаза. А Павел Николаевич принимал порошки от
головной боли, смачивал лоб тряпкой и глаза прикрывал от света. И так они
лежали рядом, вполне мирно, не перебраниваясь — по много часов.
За это время повесили над широкой лестничной площадкой (откуда унесли в
морг того маленького, что всЈ сосал кислородные подушки) лозунг — как
полагается белыми буквами по длинному кумачЈвому полотну: Больные! Не
разговаривайте друг с другом о ваших болезнях!
Конечно, на таком кумаче и на таком видном месте приличней было бы
вывесить лозунг из числа октябрьских или первомайских,— но для их здешней
жизни был очень важный и этот призыв, и уже несколько раз Павел Николаевич,
ссылаясь на него, останавливал больных, чтоб не травили душу.
(А вообще-то, рассуждая по-государственному, правильней было бы
опухолевых больных в одном месте не собирать, раскидывать их по обычным
больницам, и они друг друга бы не пугали, и им можно было бы правды не
говорить, и это было бы гораздо гуманнее.)
В палате люди менялись, но никогда не приходили весЈлые, а всЈ
пришибленные, заморенные. Один Ахмаджан, уже покинувший костылЈк и скорый к
выписке, скалил белые зубы, но развеселить кроме себя никого не умел, а
только, может быть, вызывал зависть.
И вдруг сегодня, часа через два после угрюмого новичка, среди
серенького унылого дня, когда все лежали по кроватям и стЈкла, замытые
дождЈм, так мало пропускали света, что ещЈ прежде обеда хотелось зажечь
электричество, да чтоб скорей вечер наступал, что ли,— в палату, опережая
сестру, быстрым здоровым шагом вошЈл невысокий, очень живой человек. Он даже
не вошЈл, он ворвался — так поспешно, будто здесь были выстроены в шеренгу
для встречи, и ждали его, и утомились. И остановился, удивясь, что все вяло
лежат на койках. Даже свистнул. И с энергичной укоризной бодро заговорил:
— Э-э, браты, что это вы подмокли все? Что это вы ножки съЈжили? — Но
хотя они и не были готовы ко встрече, он их приветствовал полувоенным
жестом, вроде салюта: — Чалый, Максим Петрович! Прошу любить! Воль-на!
Не было на его лице ракового истомления, играла жизнелюбивая уверенная
улыбка — и некоторые улыбнулись ему навстречу, в том числе и Павел
Николаевич. За месяц среди всех нытиков это, кажется, первый был человек!
— Та-ак,— никого не спрашивая, быстрыми глазами высмотрел он свою
койку и вбивчиво протопал к ней. Это была койка рядом с Павлом Николаевичем,
бывшая Мурсалимова, и новичок зашЈл {211} в проход со стороны Павла
Николаевича. Он сел на койку, покачался, поскрипел. Определил: —
Амортизация — шестьдесят процентов. Главврач мышей не ловит.
И стал разгружаться, а разгружать ему оказалось нечего: в руках ничего,
в одном кармане бритва, а в другом пачка, но не папирос — а игральных,
почти ещЈ новых карт. Он вытянул колоду, протрещал по ней пальцами и,
смышлЈными глазами глядя на Павла Николаевича, спросил:
— Швыряетесь?
— Да иногда,— благожелательно признался Павел Николаевич.
— Преферанс?
— Мало. Больше в подкидного.
— Это не игра,— строго сказал Чалый.— А — штос? Винт? Покер?
— Куда там! — смущЈнно отмахнулся Русанов.— Учиться было некогда.
— Здесь и научим, а где ж ещЈ? — вскинулся Чалый.— Как говорится: не
умеешь — научим, не хочешь — заставим!
И смеялся. По его лицу у него был нос велик — мягкий, большой нос,
подрумяненный. Но именно благодаря этому носу лицо его выглядело
простодушным, располагающим.
— Лучше покера игры нет! — авторитетно заверил он.— И ставки —
втЈмную.
И уже не сомневаясь в Павле Николаевиче, оглядывался ещЈ за партнЈрами.
Но никто рядом не внушал ему надежды.
— Я! Я буду учился! — кричал из-за спины Ахмаджан.
— Хорошо,— одобрил Чалый.— Ищи вот, что б нам тут между кроватями
перекинуть.
Он обернулся дальше, увидел замерший взгляд Шулубина, увидел ещЈ одного
узбека в розовой чалме с усами свисающими, тонкими, как выделанными из
серебряной нити,— а тут вошла Нэлля с ведром и тряпкой для неурочного мытья
полов.
— О-о-о! — оценил сразу Чалый.— Какая девка посадочная! Слушай, где
ты раньше была? Мы б с тобой на качелях покатались. Нэлля выпятила толстые
губы, это она так улыбалась:
— А чо ж, и счас не поздно. Да ты хворый, куда те?
— Живот на живот — всЈ заживЈт,— рапортовал Чалый.— Или ты меня
робеешь?
— Да сколько там в тебе мужика! — примерялась Нэлля.
— Для тебя — насквозь, не бось! — резал Чалый.— Ну скорей, скорей,
становись пол мыть, охота фасад посмотреть!
— Гляди, это у нас даром,— благодушествовала Нэлля и, шлЈпнув мокрую
тряпку под первую койку, нагнулась мыть.
Может быть, вовсе не был болен этот человек? Наружной болячки у него не
было видно, не выражало лицо и внутренней боли. Или это он приказом воли так
держался, показывал тот пример, которого не было в палате, но который только
и должен быть в наше время у нашего человека? Павел Николаевич с завистью
смотрел на Чалого. {212}
— А — что у вас? — спросил он тихо, между ними двумя.
— У меня? — тряхнулся Чалый.— Полипы! Что такое полипы — никто
среди больных точно не знал, но у одного, у другого, у третьего частенько
встречались эти полипы.
— И что ж — не болит?
— А вот только заболело — я и пришЈл. Резать? — пожалуйста, чего ж
тянуть?
— И где у вас? — всЈ с большим уважением приспрашивался Русанов.
— На желудке, что ли! — беззаботно говорил Чалый, и ещЈ улыбался.— В
общем, желудочек оттяпают: Вырежут три четверти. Ребром ладони он резанул
себя по животу и прищурился.
— И как же? — удивился Русанов.
— Ничего-о, приспосо-облюсь! Лишь бы водка всачивалась!
— Но вы так замечательно держитесь!
— Милый сосед,— покивал Чалый своей доброй головой с прямодушными
глазами и подрумяненным большим носом.— Чтоб не загнуться — не надо
расстраиваться. Кто меньше толкует — тот меньше тоскует. И тебе советую!
Ахмаджан как раз подносил фанерную дощечку. Приладили еЈ между
кроватями Русанова и Чалого, уставилась хорошо.
— Немножко покультурно,— радовался Ахмаджан.
— Свет зажечь! — скомандовал Чалый. Зажгли и свет. ЕщЈ стало веселей.
— Ну, а четвЈртый? ЧетвЈртый что-то не находился.
— Ничего, вы пока нам так объясните.— Русанов очень подбодрился. Вот
он сидел, спустив ноги на пол, как здоровый. При поворотах головы боль в шее
была куда слабее прежней. Фанерка не фанерка, а был перед ним как бы
маленький игральный стол, освещЈнный ярким весЈлым светом с потолка. Резкие
точные весЈлые знаки красных и чЈрных мастей выделялись на белой
полированной поверхности карт. Может быть, и правда, вот так, как Чалый,
надо относиться к болезни — она и сползЈт с тебя? Для чего киснуть? Для
чего всЈ время носиться с мрачными мыслями?
— Что ещЈ будем подождать? — упрашивал и Ахмаджан.
— Та-ак,— с быстротой киноленты перепускал Чалый всю колоду через
свои уверенные пальцы: ненужные в сторону, нужные к себе.— Участвуют карты:
с девятки до туза. Старшинство мастей: трефы, потом бубны, потом червы,
потом пики.— И показывал масти Ахмаджану.— Понял?
— Есть понял! — с большим удовольствием отзывался Ахмаджан.
То выгибая и потрескивая отобранной колодой, то слегка тасуя еЈ,
объяснял Максим Петрович дальше:
— СдаЈтся на руки по пять карт, остальные в кону. Теперь надо понять
старшинство комбинаций. Комбинации так идут. Пара.— Он показывал.— Две
пары. Стрит — это пять штук подряд. Вот. Или вот. Дальше — тройка. Фуль…
{213}
— Кто — Чалый? — спросили в дверях.
— Я Чалый!
— На выход, жена пришла!
— Ас кошЈлкой, вы не видели?.. Ладно, браты, перерыв.
И бодро беззаботно пошЈл к выходу.
Тихо стало в палате. Горели лампы как вечером. Ахмаджан ушЈл к себе.
Быстро расшлЈпывая по полу воду, подвигалась Нэлля, и надо было всем поднять
ноги на койки.
Павел Николаевич тоже лЈг. Он просто чувствовал на себе из угла взгляд
этого филина — упорное и укоризненное давление на голову сбоку. И чтоб
облегчить давление, спросил:
— А у вас, товарищ,— что?
Но угрюмый старик даже вежливого движения не сделал навстречу вопросу,
будто не его спрашивали. Круглыми табачно-красными глазищами смотрел как
мимо головы. Павел Николаевич не дождался ответа и стал перебирать в руках
лаковые карты. И тогда услышал глухое:
— То самое.
Что «то самое»? Невежа!.. Павел Николаевич теперь сам на него не
посмотрел, а лЈг на спину и стал просто так лежать-думать.
ОтвлЈкся он приходом Чалого и картами, а ведь ждал газеты. Сегодня день
был — слишком памятный. Очень важный, показательный день, и по газете
предстояло многое угадать на будущее. А будущее страны — это и есть твоЈ
будущее. Будет ли газета в траурной рамке вся? Или только первая страница?
Будет портрет на целую полосу или на четверть? И в каких выражениях
заголовки и передовица? После февральских снятий всЈ это особенно значит. На
работе Павел Николаевич мог бы от кого-то почерпнуть, а здесь только и есть
— газета.
Между кроватями толкалась и Јрзала, ни в одном проходе не помещаясь,
Нэлля. Но мытьЈ у неЈ быстро получалось, вот уж она кончала и раскатывала
дорожку.
И по дорожке, возвращаясь с рентгена и осторожно перенося больную ногу,
подЈргиваясь от боли, вошЈл Вадим.
Он нЈс и газету.
Павел Николаевич поманил его:
— Вадим! Зайдите сюда, присядьте.
Вадим задержался, подумал, свернул к Русанову в проход и сел,
придерживая брючину, чтоб не тЈрла.
Уже заметно было, что Вадим раскрывал газету, она была сложена не как
свежая. ЕщЈ только принимая еЈ в руки, Павел Николаевич мог сразу видеть,
что ни каймы нет вокруг страницы, ни — портрета на первой полосе. Но
посмотря ближе, торопливо шелестя страницами, он и дальше! он и дальше нигде
не находил ни портрета, ни каймы, ни шапки,— да вообще, кажется, никакой
статьи?!
— Нет? Ничего нет? — спросил он Вадима, пугаясь, и упуская назвать,
чего именно нет.
Он почти не знал Вадима. Хотя тот и был членом партии, но {214} ещЈ
слишком молодым. И не руководящим работником, а узким специалистом. Что у
него могло быть натолкано в голове — это было невозможно представить. Но
один раз он очень обнадЈжил Павла Николаевича: говорили в палате о сосланных
нациях, и Вадим, подняв голову от своей геологии, посмотрел на Русанова,
пожал плечами и тихо сказал ему одному: «Значит, что-то было. У нас даром не
сошлют».
Вот в этой правильной фразе Вадим проявил себя как умный и
непоколебимый человек.
И, кажется, не ошибся Павел Николаевич! Сейчас не пришлось Вадиму
объяснять, о чЈм речь, он уже сам искал тут. И показал Русанову на подвал,
который тот пропустил в волнении.
Обыкновенный подвал. Ничем не выделенный. Никакого портрета. Просто —
статья академика. И статья-то — не о второй годовщине! не о скорби всего
народа! не о том, что «жив и вечно будет жить»! А — «Сталин и вопросы
коммунистического строительства».
Только и всего? Только — «и вопросы»? Только — эти вопросы?
Строительства? Почему — строительства? Так можно и о лесозащитных полосах
написать! А где — военные победы? А где — философский гений? А где —
Корифей Наук? А где — всенародная любовь?
Сквозь очки, со сжатым лбом и страдая, Павел Николаевич посмотрел на
тЈмное лицо Вадима.
— Как это может быть, а?.. — Через плечо он осторожно обернулся на
Костоглотова. Тот, видно, спал: глаза закрыты, всЈ так же свешена голова.—
Два месяца назад, ведь два, да? вы вспомните,— семидесятипятилетие! ВсЈ как
по-прежнему: огромный портрет! огромный заголовок — «Великий Продолжатель».
Да?.. А?..
Даже не опасность, нет, не та опасность, что отсюда росла для
оставшихся жить, но — неблагодарность! неблагодарность, вот что больше
всего сейчас уязвило Русанова — как будто на его собственные личные
заслуги, на его собственную безупречность наплевали и растолкли. Если Слава,
гремящая в Веках, куцо обгрызлась уже на второй год; если Самого Любимого,
Самого Мудрого, того, кому подчинялись все твои прямые руководители и
руководители руководителей — свернули и замяли в двадцать четыре месяца —
так что же остаЈтся? где же опора? И как же тут выздоравливать?
— Видите,— очень тихо сказал Вадим,— формально было недавно
постановление, что годовщин смерти не отмечать, только годовщины рождения.
Но, конечно, судя по статье…
Он невесело покачал головой.
Он тоже испытывал как бы обиду. Прежде всего — за покойного отца. Он
помнил, как отец любил Сталина! — уж, конечно, больше, чем самого себя (для
себя отец вообще никогда ничего не добивался). И больше, чем Ленина. И,
наверно, больше, чем жену и сыновей. О семье он мог говорить и спокойно, и
шутливо, о Сталине же — никогда, голос его задрагивал. Один портрет {215}
Сталина висел у него в кабинете, один — в столовой, и ещЈ один — в
детской. Сколько росли, всегда видели мальчишки над собой эти густые брови,
эти густые усы, устойчивое это лицо, кажется недоступное ни для страха, ни
для легкомысленной радости, все чувства которого были сжаты в переблеске
бархатных чЈрных глаз. И ещЈ, каждую речь Сталина сперва прочтя всю для
себя, отец потом местами вычитывал и мальчикам, и объяснял, какая здесь
глубокая мысль, и как тонко сказано, и каким прекрасным русским языком. Уже
потом, когда отца не было в живых, а Вадим вырос, он стал находить, пожалуй,
что язык тех речей был пресен, а мысли отнюдь не сжаты, но гораздо короче
могли бы быть изложены, и на тот объЈм их могло бы быть больше. Он находил
так, но вслух не стал бы этого говорить. Он находил так, но цельней
чувствовал себя, когда исповедывал восхищение, взращЈнное в нЈм с детства.
ЕщЈ совсем был свеж в памяти — день Смерти. Плакали старые, и молодые,
и дети. Девушки надрывались от слез, и юноши вытирали глаза. От повальных
этих слез казалось, что не один человек умер, а трещину дало всЈ мироздание.
Так казалось, что если человечество и переживЈт этот день, то уже недолго.
И вот на вторую годовщину — даже типографской чЈрной краски не
потратили на траурную кайму. Не нашли простых тЈплых слов: «два года назад
скончался…» Тот, с чьим именем, как последним земным словом, спотыкались и
падали солдаты великой войны.
Да не только потому, что Вадима так воспитали, он мог и отвыкнуть, но
все соображения разума требовали, что Великого Покойника надо чтить. Он был
— ясность, он излучал уверенность, что завтрашний день не сойдЈт с колеи
предыдущего. Он возвысил науку, возвысил учЈных, освободил их от мелких
мыслей о зарплате, о квартире. И сама наука требовала его устойчивости, его
постоянства: что никакие сотрясения не случатся и завтра, не заставят учЈных
рассеяться, отвлечься от их высшего по полезности и интересу занятия — для
дрязг по устройству общества, для воспитания недоразвитых, для убеждения
глупцов.
Невесело унЈс Вадим свою больную ногу на койку.
А тут вернулся Чалый, очень довольный, с полной сумкой продуктов.
Перекладывая их в свою тумбочку, по другую сторону, не в русановском
проходе, он скромно улыбался:
— Последние денЈчки и покушать! А потом с одними кишками неизвестно
как пойдЈт!
Русанов налюбоваться не мог на Чалого: вот оптимист! вот молодец!
— Помидорчики маринованные… — продолжал выкладывать Чалый. Прямо
пальцами вытащил один из банки, проглотил, прижмурился: — Ах, хороши!..
Телятина. Сочно зажарена, не пересушена.— Он потрогал и лизнул.— Золотые
женские руки!
И молча, прикрыв собою от комнаты, но видно для Русанова, поставил в
тумбочку поллитра. И подмигнул Русанову.
— Так вы, значит, здешний,— сказал Павел Николаевич. {216}
— Не-ет, не здешний. Бываю наездами, в командировках.
— А жена, значит, здесь? Но Чалый уже не слышал, унЈс пустую сумку.
Вернувшись, открыл тумбочку, прищурился, примерился, ещЈ один помидор
проглотил, закрыл. Головой потряс от удовольствия.
— Ну, так на чЈм мы остановились? Продолжим. Ахмаджан за это время
нашЈл четвЈртого, молодого казаха с лестницы, и пока на своей кровати
разгорячЈнно рассказывал ему по-русски, дополняя руками, как наши, русские,
били турок (он вчера вечером ходил в другой корпус и там смотрел кино
«Взятие Плевны»). Теперь они оба подтянулись сюда, опять уставили дощечку
между кроватями, и Чалый, ещЈ повеселевший, быстрыми ловкими