Т.
предположительно, что она пришла “распространять письмо
Солженицына” по редакции – в их лбы не помещалось, что
“первый этаж” журнала вообще читает самиздатское прежде
“второго этажа”. И Твардовский стал вымещать свой гнев на
Веронике: “Кто её сюда пускает? Кто даёт ей рецензии?” (она
подрабатывала у них). “Не давать!”.
И какие-то произошли у него переговоры с СП, где
Твардовский от меня отрекался, и какие-то с Демичевым (а тот
– пугал, надеясь, видимо, через A. T. остановить меня от
распространения). Вчера готовый покинуть “Новый мир” – нет,
Твардовский не был ещё готов, он ещё топырился по-курячьи в
надежде отстоять своё детище от коршунов. Косвенный
телефонный звонок нашёл меня на даче Ростроповича: A. T. в
очень тяжёлом состоянии! требует меня! готов ждать до ночи!
А разве я – облегчу? Если приеду и ещё раз поругаемся –
кому станет легче? Всё равно письмо уже пошло. И не откажусь
я от него. И я не санитарная команда. Я – прячусь от ГБ. Не
хочу мельтешить по Москве и хвосты сюда приводить.
Не поехал.
Через несколько дней после спада его гнева послал ему
смягчительное письмо: “…Сейчас эпоха другая – не та, в
которую Вы имели несчастье прожить большую часть Вашей
литературной жизни, и навыки нужны другие. Мои навыки –
каторжанские, лагерные. Без рисовки скажу, что русской
литературе я принадлежу и обязан не больше, чем русской
каторге, я воспитался там и это навсегда. И когда я решаю
важный жизненный шаг, я прислушиваюсь прежде всего к голосам
моих товарищей по каторге, иных уже умерших, от болезни или
пули, и верно слышу, как они поступили бы на моём месте.
…Этим письмом я: 1) показал, что буду сопротивляться
до последнего, что мои слова “жизнь отдам” – не шутка; что и
на всякий последующий удар отвечу ударом, и может быть
посильнее. Итак, если умны, то остерегутся, трогать ли меня
дальше. В такой позиции я могу обороняться независимо от
позиции “литературной общественности”; 2) использовал
неповторимый однодневный момент: я уже свободен от устава и
терминологии и ещё имею право к ним обратиться; а
секретариат – очень удобный адресат; 3) всю жизнь свою я
ощущаю как постепенный подъём с колен, постепенный переход
от вынужденной немоты к свободному голосу. Так вот письмо
Съезду, а теперь это письмо были такими моментами высокого
наслаждения, освобождения души…”.
А Твардовский и сам постепенно смягчался. Жёсткий мах
качелей кинул его назад, отпускал же и снова вперёд.
Говорил, вздыхая: “Да, он имел право так написать: ведь он в
лагере был, когда мы сидели в редакциях”. И… перечитывал
“Ивана Денисовича”. (Уже верный год он писал мемуары, и в
них обо мне. А я – о нём. Такие вот прятки.)
Три месяца мы не встречались, тоже была детская игра.