Мы должны быть всегда
ко всему…
А задерганный Топлев, теряя рассудок:
– Да ведь и знали. Предупреждение было.
– Да? Какое?
Топлев рассказал про перебежчика.
Тарасов – смекнул молнией:
– И где он?
Повели его туда, к барскому двору.
А остальные приехавшие огляделись, поняли: эге, еще и сейчас тут
горелым пахнет. Надо уезжать.
А в штабе бригады уже знали сверху о крупном ночном наступлении немцев,
на севере и пошире здешнего. Третий дивизион в полном окружении. Приказ:
уцелевшим немедленно отступать через Либштадт на Герцогенвальде.
Привели к Тарасову перебежчика.
Несмотря на ночную перепалку, он, может, и поспал? Пытался улыбаться.
Миролюбиво. Тревожно. Ожидательно.
– Ком! – указал ему Тарасов резким движением руки.
И повел за сарай.
Шел сзади него и на ходу вынимал ТТ из кобуры.
А за сараем – сразу два выстрела.
Они – тихие были, после сегодняшней громовой ночи.

ЭПИЛОГ

От вечера 25 января, когда первые советские танки вырвались к
Балтийскому морю, к заливу Фриш-Хаф, и Восточная Пруссия оказалась
отрезанной от Германии, – контрнаступление немцев на прорыв было
приготовлено всего за сутки, уже к следующему вечеру. Их танковая дивизия,
две пехотных и егерская бригада – начали наступление к западу, на Эльбинг. В
ходе ночи с 26 на 27 января к тому добавились еще три пехотных дивизии, и
танки “Великой Германии”, захватывая теперь левым флангом Вормдитт и
Либштадт.
При стокилометровой растянутости клина к морю наши стрелковые дивизии
не успели создать даже пунктирной линии фронта, из трех дивизий одна
оказалась окружена. Но Эльбинга, через нашу 5ю гвардейскую танковую армию,
немцы не достигли, – лишь на четыре дня захватили территорию от Мюльхаузена
до Либштадта. С юга их остановила наша танковая бригада и подошедший от
Алленштейна кавалерийский корпус – как раз по снегам сгодились, напослед, и
конники.
2 февраля мы снова отбили и Либштадт, и восточнее, и разведка пушечной
бригады вошла в Адлиг Швенкиттен. Пушки двух погибших батарей стояли в
прежней позиции на краю деревни, но все казенные части, а где и стволы, были
взорваны изнутри тротиловыми шашками. Этого уже не восстановить. Между
пушками и дальше к Адлигу лежали неубранные трупы батарейцев, несколько
десятков. Некоторых немцы добили ножами: патроны берегли.
Пошли искать и Боева, и его комбатов. Несколько солдат и комбат Мягков
лежали близ Боева мертвыми. И сам он, застреленный в переносицу и в челюсть,
– лежал на спине. Полушубок с него был снят, унесен, и валенки сняты, и
шапки нет, и еще кто-то из немцев пожадился на его ордена, доложить успех:
ножом так и вырезал из гимнастерки вкруговую всю группу орденов, на груди
покойного запекся ножевой след.
Похоронили его – в Либштадте, на площади, где памятник Гинденбургу.
Еще на день раньше командование пушечной бригады подало в штаб
артиллерии армии наградной список на орден Красного Знамени за операцию 27
января. Список возглавляли замполит Выжлевский, начальник штаба Вересовой,
начальник разведки бригады, ниже того нашлись и Топлев, и Кандалинцев с
Гусевым, и комбат-звуковик.
Начальник артиллерии армии, высокий, худощавый, жесткий
генерал-лейтенант, прекрасно сознавал и свою опрометчивость, что разрешил
так рано развертывание в оперативной пустоте ничем не защищенной тяжелой
пушечной бригады. Но тут – его взорвало. Жирным косым крестом он зачеркнул
всю бригадную верхушку во главе списка – и приписал матерную резолюцию.
Спустя многие дни, уже в марте, подали наградную и на майора Боева –
Отечественной войны 1й степени. Удовлетворили. Только ордена этого,
золотенького, никто никогда не видел – и сестра Прасковья не получила.
Да и много ли он добавлял к тем, что вырезали ножом?
Тоже и командир стрелковой дивизии в своих послевоенных мемуарах-
однодневного комполка майора Балуева не упомянул.
Провалился, как не был.

1998