Пусть — убежал. Она довольна, что всЈ сказала. Она опять была наедине
со своей честной тяжестью.
По-прежнему еле тлел волосок лампочки.
Волоча, как бремя, ноги по полу, Надя пересекла комнату, в кармане шубы
нашла вторую папиросу, дотянулась до спичек и закурила. В отвратительной
горечи папиросы она нашла удовольствие..
От неумения закашлялась.
На одном из стульев, проходя, различила бесформенно-осевшую шинель
Щагова.
Как он из комнаты бросился! До того испугался, что шинель забыл.
Было очень тихо, и из соседней комнаты по радио слышался, слышался…
да… листовский этюд фа-минор.
Ах, и она ведь его играла когда-то в юности — но понимала разве?..
Пальцы играли, душа же не отзывалась на это слово — disperato —
отчаянно…
Прислонившись лбом к оконному переплЈту, Надя ладонями раскинутых рук
касалась холодных стЈкол.
Она стояла как распятая на чЈрной крестовине окна.
Была в жизни маленькая тЈплая точка — и не стало. {413}
Впрочем, в несколько минут она уже примирилась с этой потерей.
И снова была женой своего мужа.
Она смотрела в темноту, стараясь угадать там трубу тюрьмы Матросская
Тишина.
Disperato! Это бессильное отчаяние, в порыве встать с колен и снова
падающее! Это настойчивое высокое ре-бемоль — надорванный женский крик!
крик, не находящий разрешения!..
Ряд фонарей уводил в чЈрную темноту будущего, до которого дожить не
хотелось…
Московское время, объявили после этюда, шесть часов вечера.
Надя совсем забыла о Щагове, а он опять вошЈл, без стука.
Он нЈс два маленьких стаканчика и бутылку.
— Ну, жена солдата! — бодро, грубо сказал он. — Не унывай. Держи
стакан. Была б голова — а счастье будет. Выпьем за — воскресение мертвых!