Будущее общество!.. О нЈм говорили так легко!..
Взошло солнце Нового Девятьсот Тридцатого года, и все вышли
полюбоваться. Было ядрЈное морозное утро со столбами розового дыма прямо
вверх, в розовое небо. По белой просторной Ангаре к обсаженной Јлками
проруби бабы гнали скот на водопой. Мужиков и лошадей не было — их угнали
на лесозаготовки.
И прошло два десятилетия… Отцвела и опала злободневность тогдашних
тостов. Расстреляли и тех, кто был твЈрд до конца. Расстреляли и тех, кто
капитулировал. И только в одинокой голове Абрамсона, уцелевшей под {28}
оранжерейным колпаком шарашек, выросло никому не видимым древом пониманье и
память тех лет…
Так глаза Абрамсона смотрели в книгу и не читали.
И тут на край его койки присел Нержин.
Нержин и Абрамсон познакомились года три назад в бутырской камере —
той же, где сидел и Потапов. Абрамсон кончал тогда свою первую тюремную
десятку, поражал однокамерников ледяным арестантским авторитетом, укоренелым
скепсисом в тюремных делах, сам же, скрыто, жил безумной надеждой на близкий
возврат к семье.
Разъехались. Абрамсона вскоре-таки по недосмотру освободили — но ровно
на столько времени, чтобы семья стронулась с места и переехала в
Стерлитамак, где милиция согласилась прописать Абрамсона. И как только семья
переехала, — его посадили, учинили ему единственный допрос: действительно
ли это он был в ссылке с 29-го по 34-й год, а с тех пор сидел в тюрьме. И
установив, что да, он уже полностью отсидел и отбыл и даже намного пересидел
всЈ приговорЈнное, — Особое Совещание присудило ему за это ещЈ десять лет.
Руководство же шарашек по большой всесоюзной арестантской картотеке узнало о
посадке своего старого работника и охотно выдернуло его вновь на шарашки.
Абрамсон был привезен в Марфино и здесь, как и повсюду в арестантском мире,
сразу встретил старых знакомых, в том числе Нержина и Потапова. И когда,
встретясь, они стояли и курили на лестнице, Абрамсону казалось, что он не
возвращался на год на волю, что он не видел своей семьи, не наградил жену за
это время ещЈ дочерью, что это был сон, безжалостный к арестантскому сердцу,
единственная же устойчивая в мире реальность — тюрьма.
Теперь Нержин подсел, чтобы пригласить Абрамсона к именинному столу —
решено было праздновать день рождения. Абрамсон запоздало поздравил Нержина
и осведомился, косясь из-под очков, — кто будет. От сознания, что придЈтся
натягивать комбинезон, разрушая так чудесно, последовательно, в одном белье
проведенное воскресенье, что нужно покидать забавную книгу и идти на
какие-то именины, Абрамсон не испытывал ни малейшего удовольствия.