Это беда — наша въевшаяся, общая. С самого начала, как в Советском
Союзе звонко произнесли и жирно написали “самокритика”, — всегда то была
ЕГО критика. Десятилетиями нам внушали наше социалистическое
превосходство, а судить-рядить разрешали только о чужом. И когда теперь
задумываемся мы говорить о своем, — бессознательная жажда смягчения
отклоняет наши перья от суровой линии. Трудно возвращается к нам
свободная мысль, трудно привыкнуть к ней сразу сполна и со всего горькА.
Называть вслух пороки нашего строя и нашей страны робко кажется
грехом против патриотизма.
Эта избирательная смиренность со “своим” при строгости к чужому
проявляется в сахаровской работе не раз, начиная с первой же ее
страницы: в кардинальной оговорке автора, что хотя цель его работы —
способствовать разумному сосуществованию “мировых идеологий”, здесь “не
идет речь об идеологическом мире с теми фанатичными, сектантскими и
экстремистскими идеологиями, которые отрицают всякую возможность
сближения с ними, дискуссии и компромиссы, например с идеологиями
фашистской, расистской, милитаристской или маоистской”. И — все. И в
перечислении — точка.
Ненадежный, обвалистый вход в такую важную работу! — не придушимся
ли мы под этим сводом? Хотя и сказано “например”, хотя, значит, список
непримиримых идеологий еще не полон, — но по какой странной скромности
пропущена здесь именно та идеология, которая еще на заре XX века
объявила все компромиссы “гнилыми” и “предательскими”, все дискуссии с
инакомыслящими — пустой и опасной болтовней, единственным решением
социальных задач — оружие, а деление мира — в двух цветах: “кто не с
нами — тот против нас”? С тех пор эта идеология имела огромный успех,
она окрасила собою весь XX век, ознобила три четверти Земли, — отчего же
Сахаров не упоминает ЕЁ? Считает ли он, что с нею можно столковаться
мягким убеждением? О, если бы! Но еще никто не наблюдал подобного
случая, эта идеология нисколько не изменилась в своей неуклонности и
непримиримости. Подразумевает ли он ее в темном приглубке, в
непросвеченном “например”?
Абзацем ниже Сахаров называет среди “крайних выражений догматизма и
демагогии”, в ряду тех же расизма и фашизма — уже и сталинизм. Но это —
худая подмена.
В Советском Союзе после 1956 года никакой особой смелости, новизны,
открытия нет — назвать “сталинизм” как нечто дурное. Официально так у
нас не принимается, но в общественности разошлось широко и часто
произносится устно. Написать “сталинизм” в таком перечне в годах
сороковых или тридцатых было бы и отвагой и мудростью — когда
“сталинизм” воплощался могучей действующей системой, достаточно
показавшей себя и у нас в стране, и уже в Восточной Европе.