О Толковянове были данные, что он если не
вожак студенческий, то из главных затейщиков. Тогда – допрос направлялся
строго: вы не слишком очаровывайтесь “гласностью” и какие мерзости дозволяют
теперь печатать в газетах-журналах; ещё перехватите чуть-чуть – и таких, как
вы, будем сажать, да в такой лагерёк, что там и подохнете.
Тогда… Тогда – Косаргин ещё не мог бы вообразить, как оно всё
покатится. И куда закатится. Да с какой быстротой и развалом! – дрогнули и
сами Органы внутри себя, и самые умные и самые деятельные из чекистов стали
– по отдельности – чего-то нового себе искать, и даже уходить. И – куда? Да
в новые эти коммерческие компании, правления, чуть ли не и в те же банкиры,
возбуждая естественную досаду у оставшихся и отставших… А вот – и студент
подался туда, и без промаха успел, не то что ты? Этого кругообращения
рассудок не мог охватить.
Но тем более нынешнее дело хотелось доследовать, даже для себя самого.
Толковянов оказался на месте, в банке, – и уже ждал к себе гостей из
Управления.
И Косаргин поехал. На тихой улице оставил шофёра у нового семиэтажного,
густо остеклённого здания банка с мудрёным названием, как это теперь
выдумывают, пошёл внутрь. На втором этаже располагался и зал для клиентов,
по западной манере, не остеклённый барьер. А, ещё от вахтёра, определили
пришедшего сразу, несмотря на его штатскую одежду, – и вот ещё некий молодой
человек встречал, и сразу повёл к председателю правления банка. Тот – и сам
вышел навстречу, на комнату раньше.
Да! От того допроса скоро шесть лет, но Косаргин узнал с первого
взгляда: он. Такой же высокий, и что-то простоватое в лице, как приодетый
деревенский пастушок. Но не в костюме, как естественно бы возглавителю
банка, а в небрежно-просторном оливковом свитере, правда с выложенным
воротничком рубашки, посветлей, того же тона. На пальце – узкое золотое
кольцо, как теперь носят обручальные.
А пришедшего – не заметно, чтоб узнал.
Вошли в директорский кабинет. Тут была смесь мебели: и современная,
толстющие низкие кожаные кресла около журнального столика, но и несколько
старомодных, или поддельных под старину, стульев – жёстких, с высокими
прямыми фигурными спинками, в обстав стола под зелёным сукном. А на стене
старинные же часы с бронзовым маятником и с мягким вкрадчивым боем, как раз
пробили.
Косаргин отказался от кресла, с тонким портфеликом сел к зелёному сукну,
банкир – за свой письменный стол, поперёк зелёному.
Хорошо собой владел: на лице не было страха, ошеломления от пережитого,
а строгое внимание. Не упустил и в это утро побриться. Продолговатость лица
ещё выявлялась продолговатыми же, высокими прилегающими ушами.
Косаргин назвал лишь – откуда он, не фамилию, – Толковянов не попросил
удостоверения, и вот только в этом проявилось его рассеяние или
растерянность.