(А потом сильно сердился, когда та с матерью разговаривала по-французски.) В
1935 он перенёс злополучие ареста по клевете (семью сейчас же стеснили,
шредеровский рояль стал в подвале на боку) – но через полгода оправдали, – и
дивность этого освобождения ещё больше укрепила пролетарскую веру отца в
добротность нашего строя, его отродную преданность ленинскому пути.
Да только, вот, в горкоме комсомола что-то стало меняться? Не все тут
благоговели, войдя. А у кого и в идейном горении сказывалась недохватка
наигранность проступает, не спрячешь. Да и правда, своим интересам чуть
отдайся – утягивают с силой. А кто-то кого-то подсиживает, занять пост
повыше. Вдруг – второго секретаря горкома застали в кабинете на диване с
секретаршей. Ну, и оргвыводы…
Гори – не гори, а вдвигаются в нашу жизнь ещё и факты. Вот – Факт:
начиная с замзавотделом и вверх, ежемесячно вдвигается в пальцы тебе
длинноватый конверт болотного цвета, всегда одинаковый. И называется он
пакет. А внутри – ещё раз твоя месячная зарплата, но уже точная, без
вычетов, налогов, займов. И солжёшь ты, если станешь уверять, что тебе это
не-приятно, не-нужно, не-приемлемо. Оно как-то именно – приемлемо, деньги-то
всегда пригодятся к чему-то.
Женился на сокурснице – но и медового месяца нет: ведь в горкоме надо
дежурить до двух-трёх часов ночи, как и вся служебно-партийная Москва не
спит по воле и привычке Сталина. На этой “победе” приехал в четвёртом часу
домой – ну как жену будить? Ей в 6 часов вставать, чтоб ехать на электричке
на работу.
А дела и обязанности – расширялись в размахе. И учреждали Международный
союз студентов (там общался с самим Шелепиным), и включали его во всеобщую
борьбу за мир, ну тут и подсобная работа – писать речи для крупного
начальства, вроде: “Не допустим, чтоб ясное небо родины снова застлали клубы
войны!” Какая работа скрытая, какая нескрытая, – а был на виду, и голову
носил высоко.
И тут – приехал к нему в отпуск отец. Пожил неделю. Послушал сына,
присмотрелся. Но не выразил той отцовской гордости, как Дмитрий ждал. Хуже.
Вздохнул и сказал: “Эх, в погонялы ты подался. А надо бы – самому ворочать,
на производстве. Дело – это только производство.”
Дмитрий был уязвлен, обижен. Он чувствовал себя – в постоянном полете, а
если земли касался, то ходил – тузом. И вдруг – погоняла?
Да отец и читал только “За индустриализацию”. И жил – “для счастья
народного”, как повторял не раз.
Сын отверг – как ворчливость отцовскую. Но текли недели – и что-то стало
внутри – сверлить, подавливать. Отцовское осуждение – оно, оказывается,
гирей на сердце ложится. От кого бы другого – отмахнулся легко. А тут?..
А не прав ли отец: какое “дело”? И сам видишь: трёп, да трёп, да
подсидки, да интриги, да пьянки.