Николай II не имел таланта угадывать верных, держать их и сам быть им
последовательно верным. Потому и пришлось ему написать – “кругом измена, и
трусость, и обман”, что он органически не видел верных и храбрых, не умел их
позвать. Так и вся его дюжина свиты была как подобрана по безликости и
бездарности. Для чего содержится свита? – неужели для заполнения пустого
пространства, а не для совета и помощи в трудную минуту? (А Конвой? Что ж за
верность оказалась у Конвоя? Тот десяток терских казаков, в своих страшных
туземных папахах, побредший на всякий случай отмечаться у Караулова в Думе
зачем они пошли? Просто испугались… Да и все четыре сотни Конвоя после
вековой парадной и почётной охраны императоров – как быстро скисли:
царскосельские – надели белые повязки, выбрали комитет…)
Однако пока Государь оставался в Ставке – Алексеев покорно выполнил
распоряжение о посылке войск и не смел сам искать государственного выхода.
Останься Государь и далее в Ставке – посланные войска неуклонно шли бы на
Петроград, и никто не запрашивал бы у главнокомандующих мнения их о
необходимости царского отречения.
Ото всего того произошло бы вооружённое столкновение в Петрограде? Если
бы восставшие не разбежались – да. Но отдалённейше не было бы оно похоже на
трёхлетнюю кровавую гражданскую войну по всем русским просторам, чекистский
бандитский разгул, тифозную эпидемию, волны раздавленных крестьянских
восстаний, задушенное голодом Поволжье – и полувековой адовый скрежет ГУЛАГа
потом.
Измени, отклонись, пошатнись все высшие военачальники? – Государь мог
уехать в иное верное место: в армию Гурко, в гущу расположения своей
гвардии, на передовую линию, – из этого твёрдого верного окружения сохраняя
возможность проявить свою волю стране.
Наконец, если рок характера – колебаться, – проколебался бы Государь ещё
двое-трое суток. Выиграй он ещё три дня – и до Северного фронта дошёл бы
советский “приказ №1” – и те же самые генералы вздрогнули бы перед бездной
и сами удержали бы царя от отречения. Но нет, в ЭТОМ колебании Государь был
быстротечнее, чем когда-либо. Едва услышал об опасности своей семье – и
бросил армию, бросил Ставку, бросил пост Верховного – и помчался к семье.
Снова признак чистого любящего сердца. Но какому историческому деятелю
его слабость к своей семье зачтена в извинение? Когда речь идёт о России
могли б и смолкнуть семейные чувства.
Наконец, семью и при больных детях можно было вывезти из Царского Села
энергично: автомобили быстрые, вагоны тёплые и удобные, и конвоя достаточно.
Оправдать, что Государь просто не знал, не понимал, что происходит в
Петрограде, не охватывал масштабов? Да, настолько не знал, насколько
бездарных и нечестных министров сам поставил. Но и настолько знал уже, что
послал на усмирение восемь полков.