Нет, император завороженно покинул свою лучшую, единственно верную
позицию – и безвольно поехал всё в ту же удавку, из которой так вовремя
ускользнул, – под самую лапу революционного Петрограда.
Вяло поплыл, не напрягая ни воли, ни власти, – а как плывётся, путь
непротивления. Даже грозной телеграммы по всем железным дорогам, как
Бубликов, он не нашёлся послать с пути.
Окунулся в поездку – и потерял последнее знание о событиях – уже и вовсе
не знал ничего.
Через незнание, через немоту, через ночь, через глушь, меняя маршруты,
к семье! к семье! к семье! Такое бы упорство – да на лучших направлениях его
царствования!
Кстати, Любань никакими революционными войсками не была занята, никто не
перегораживал царю дорогу, – а просто местная запасная часть, пользуясь
наступившей свободой, разгромила станционный буфет, вот и всё. Естественный
эпизод для такой обстановки, в какую царственным особам не следует много
путешествовать.
Жалкий рыск заплутавшихся царских поездов на другой день объявляли толпе
под смех – и в Таврическом, и у московской городской думы. Ещё будут и врать
свободные газеты, не стеснённые уже ничем, что царский поезд был задержан
искусственным крушением, паровозы испорчены пролетариями-смазчиками. Ещё
будет декламировать Керенский, что героические железнодорожники помогли
изловить царя.
Но как ни объясняй – красиво не объяснишь.
И вот – император дослал и загнал сам себя в полувраждебную псковскую
коробочку. И что ж он обдумывает эти сутки? – как бороться за трон? Нет,
лишь: отдавать ли в чужие руки больного сына? Трон – он сразу готов отдать
без боя, он не подготовлен бороться за него.
Та же вдруг чрезмерная податливость, как и 17 октября 1905: внезапно
уступить больше, чем требует обстановка.
Он даже не вспомнил в эти сутки, что в его империи существуют свои
основные законы, которые ВОВСЕ не допускали никакого ОТРЕЧЕНИЯ царствующего
Государя (но, по павловскому закону: лишь престолонаследник мог отречься
заранее – и то “если засим не предстоит затруднения в наследовании”). И
сугубо не мог он отрекаться ещё и за наследника. Где, кто, по какому вообще
закону может отречься от каких-либо прав за несовершеннолетнего? Николай II
не понимал закона, он знал только своё отцовское чувство. Было бы грубо, а
заметить можно и так: кто же выше – сын или русская судьба? сын или престол?
Для чего держали Распутина: сохранить наследника для престола или сына для
мамы? Раздражили всё общество, пренебрегли честью трона – для устойчивости
династии? или только по родительским чувствам? Если только берегли сына для
родителей, то всей семье надо было уходить на отдых десятью годами раньше. А
если – наследника для престола, так вот и достигнута вершина того хранения?
И вдруг обратился цесаревич просто в сына? (Но низко было со стороны
Милюкова упрекнуть, что через сына хотели прицепиться и вернуться к трону:
вот уж – бесхитростно.