И этого великого человека Государь не вынес рядом с собою,
предал.
Сам более всех несчастный своею несилой, он никогда не осмеливался ни
смело шагнуть, ни даже смело выразиться. Не то чтобы гнуть по-петровски, но
не мог и, как прадед его Николай, входить самому в холерный бунт – и давить,
и после холерного госпиталя в поле сжигать свою одежду до белья. В начале
германской войны только и мог он бледно повторить Александра I: “не положу
оружия, пока последний вражеский солдат…”, а не тряхнуть, как тот: “Скорее
бороду отпущу и уйду в Сибирь!” Или как Александр III: “за единственного
друга России князя Николая Черногорского!” – вот каковы мы крепки душой!
Может быть все предшествующие цари романовской династии были нравственно
ниже Николая II, – и конечно Пётр, топтавший народную душу, и себялюбивая
Екатерина, – но им отпустилось за то, что они умели собою представить
необъятную силу России. А кроткий, чистый, почти безупречный Николай II,
пожалуй, более всего напоминая Фёдора Иоанновича, – не прощён тем более,
чем, не по месту, не по времени, был он кротче и миролюбивей.
Его обнажённую переписку с женой кинули под ноги миллионам (с кем
поступила судьба безжалостней?), и мы лишены возможности не прочесть: “Не
надо говорить – у меня крошечная воля. Ты просто чуть-чуть слаб и не
доверяешь себе… и немножко склонен верить чужим советам.”
В его нецарской нерешительности – главный его порок для русского трона.
В таком же непримиримом конфликте с образованным обществом можно было стоять
скалою, а он дал согнуть себя и запугать. Не признаваясь, он был внутренне
напуган и земством, и Думой, Прогрессивным блоком, либеральной прессой, и
уступал им – то самО своё самодержавие (осенью 1905), то любимых своих
министров одного за другим (лето 1915), всё надеясь задобрить ненасытную
пасть, – и сам загнал себя в положение, когда не стало кого назначить. Он
жил в сознании своей слабости против образованного класса – а это уже была
половина победы будущей революции. В августе 1915 он раз единственный стянул
свою волю против всех – и отстоял Верховное Главнокомандование, – но и то
весьма сомнительное достижение, отодвинувшее его от государственного руля. И
на том – задремал опять, тем более не выказывал уменья и интереса управлять
энергично самою страной.
Отстоял себя, против всех, Верховное Главнокомандование, – так хотя бы
им-то воспользовался в судьбоносные дни! К этим-то дням как раз оно прилегло
– лучше не придумать! Его отъезд из Царского Села случайно как раз накануне
волнений – не верней ли и понять как Божье дозволение: добраться до Ставки,
до силы, до власти? до узла связи, до узла всех приказаний? Нельзя было
занять более выгодной позиции против начавшейся петроградской революции!
К вечеру 27 февраля она была выиграна в Петрограде – но только в нём
одном.