И мы чувствуем только это сжатие, эту муть, не сразу даже
понимаем, что именно нас так утеснило.
Вот это чувствовала Вера Корнильевна, кончая обход и спускаясь вместе с
Донцовой по лестнице. Ей было очень нехорошо.
В таких случаях помогает вслушаться и разобраться: отчего это всЈ? И
выставить что-то в заслон.
Вот что было: была боязнь за м а м у — так звали между собой Людмилу
Афанасьевну три еЈ ординатора-лучевика. Мамой она приходилась им и по
возрасту — им всем близ тридцати, а ей под пятьдесят; и по тому особенному
рвению, с которым натаскивала их на работу: она сама была старательна до
въедливости и хотела, чтоб ту же старательность и въедливость усвоили все
три “дочери”; она была из последних, ещЈ охватывающих и рентгенодиагностику
и рентгенотерапию, и вопреки направлению времени и дроблению знаний,
добивалась, чтоб еЈ ординаторы тоже удержали обе. Не было секрета, который
она таила бы для себя и не поделилась. И когда Вера Гангарт то в одном, то в
другом оказывалась живей и острей еЈ, то “мама” только радовалась. Вера
работала у неЈ уже восемь лет, от самого института — и вся сила, которую
она в себе теперь чувствовала, сила вытягивать умоляющих людей из
запахнувшей их смерти,– вся произошла от Людмилы Афанасьевны.
Этот Русанов мог причинить “маме” тягучие неприятности. Мудрено голову
приставить, а срубить немудрено.
Да если бы только один Русанов! Это мог сделать любой больной с
ожесточЈнным сердцем. Ведь всякая травля, однажды кликнутая,– она не лежит,
она бежит. Это — не след по воде, это борозда по памяти. Можно еЈ потом
заглаживать, песочком засыпать,– но крикни опять кто-нибудь хоть спьяну:
“бей врачей!” или “бей инженеров!” — и палки уже при руках.
Клочки подозрений остались там и сям, проносятся. Совсем недавно лежал
в их клинике по поводу опухоли желудка шофЈр {43}
МГБ. Он был хирургический, Вера Корнильевна не имела к нему никакого
отношения, но как-то дежурила ночью и делала вечерний обход. Он жаловался на
плохой сон. Она назначила ему бромурал, но узнав от сестры, что мелка
расфасовка, сказала: “Дайте ему два порошка сразу!” Больной взял, Вера
Корнильевна даже не заметила особенного его взгляда. И так бы не узналось,
но лаборантка их клиники была этому шофЈру соседка по квартире, и навещала
его в палате. Она прибежала к Вере Корнильевне взволнованная: шофЈр не выпил
порошков (почему два сразу?), он не спал ночь, а теперь выспрашивал
лаборантку: “Почему еЈ фамилия Гангарт? Расскажи о ней поподробней. Она
отравить меня хотела. Надо ею заняться.”
И несколько недель Вера Корнильевна ждала, что ею з а й м у т с я.