— Да попробует он только! — пристукнула Людмила Афанасьевна. Болезнь
Костоглотова была та самая, что у Азовкина, но так обнадЈжливо
поворачивалось лечение и ещЈ б он смел отказаться!
— У вас — да,– согласилась сразу Гангарт.– А я не уверена, что его
переупрямлю. Может, прислать его к вам? — Она счищала с ногтя какую-то
прилепившуюся соринку.– У меня с ним сложились довольно трудные
отношения… Не удаЈтся категорично с ним говорить. Не знаю, почему.
Их трудные отношения начались ещЈ с первого знакомства. Был ненастный
январский день, лил дождь. Гангарт заступила на ночь дежурным врачом по
клинике. Часов около девяти вечера к ней вошла толстая здоровая санитарка
первого этажа и пожаловалась:
— Доктор, там больной один безобразит. Я сама не отобьюсь. Что ж это,
если меры не приймать, так нам на голову сядут.
Вера Корнильевна вышла и увидела, что прямо на полу около запертой
каморки старшей сестры, близ большой лестницы, вытянулся долговязый мужчина
в сапогах, изрыжевшей солдатской шинели, а в ушанке — гражданской, тесной
ему, однако тоже натянутой на голову. Под голову он подмостил вещмешок и по
всему видно, что приготовился спать. Гангарт подошла к нему близко —
тонконогая, на высоких каблучках (она никогда не одевалась небрежно),
посмотрела строго, желая пристыдить взглядом и заставить подняться, но он,
хотя видел еЈ, смотрел вполне равнодушно, не шевельнулся и даже, кажется,
прикрыл глаза.
— Кто вы такой? — спросила она.
— Че-ло-век,– негромко, с безразличием ответил он.
— Вы имеете к нам направление?
— Да.
— Когда вы его получили?
— Сегодня.
По отпечаткам на полу под его боками видно было, что шинель его вся
мокра, как, впрочем, и сапоги, и вещмешок.
— Но здесь нельзя. Мы… не разрешаем тут. Это и просто неудобно…
— У-добно,– вяло отозвался он.– Я — у себя на родине, кого мне
стесняться?
Вера Корнильевна смешалась. Она почувствовала, что не {47} может
прикрикнуть на него, велеть ему встать, да он и не послушается.
Она оглянулась в сторону вестибюля, где днЈм всегда было полно
посетителей и ожидающих, где на трЈх садовых скамьях родственники виделись с
больными, а по ночам, когда клиника запиралась, тут оставляли и тяжЈлых
приезжих, которым некуда было податься. Сейчас в вестибюле стояло только две
скамьи, на одной из них уже лежала старуха, на второй молодая узбечка в
цветастом платке положила ребЈнка и сидела рядом.
В вестибюле-то можно было разрешить лечь на полу, но пол там нечистый,
захоженный.
А сюда входили только в больничной одежде или в белых халатах.
Вера Корнильевна опять посмотрела на этого дикого больного с уже
отходящим безразличием остро-исхудалого лица.